«Я вам больше скажу: все эти турки и армяне – азербайджанцы»

Раздел - Одесский Фокстрот

Меньше всего этой моей октябрьской Одессой я ожидала оказаться на Седьмом километре. Меньше всего. Я не люблю этот суматошный гигантский рынок. Я вообще рынки не люблю. Как же оно так получилось?

– Ко мне замминистра приезжает в гости, – сказал Пётр Иванович, персонаж «Моего одесского языка» и прочих одесских коллизий. И реальный отец моей подруги.

– Отлично! – все хором крикнули мы, потому что ну что тут ещё крикнешь? «Оно вам надо?!»

В больнице, где Пётр Иванович ударно трудится заведующим одной из хирургий, открыли какой-то супер-пупер важный не то кардиологический, не то сердечно-сосудистый, не то ревматологический центр. Под той же крышей, на том же оборудовании, но на следующие деньги – как от веку и положено потёмкинским деревням. Кошерно кушать-то всем хочется. Что замминистра. Что Петру Ивановичу. Который ещё и областной хирург. В отличие от замминистра. Замминистра – он уже замминистра и есть. Там хирургией уже и не пахнет ни в каком виде. Сплошная организация личного благосостояния, оторванного от украинского здравоохранения.

По этому же поводу – открытие очередного нового высокотехнологического инновационного центра на старой раздолбанной базе – Одессу даже кто-то из важных шишек посетил. Не то премьер-министр, не то… До города было невозможно добраться. Одесситы матерились страшно. Даже Ленка моя, которая идиомы не очень – если не взбеленить. А я что? Я привычная. Мне на Минке постоять перед Одинцово, на Кутузовском полдня провести, да по Бульварному кольцу до утра ехать – как хрен с маслом. Не привыкать.

– Премьер-министр всем руки пожал, – делился Пётр Иванович впечатлениями, и в глазах у него плескалась ядовитая ирония. – Пожал и говорит: «Очень хорошо. Очень важное дело. У меня у самого недавно был гипертонический кризис!» – «Криз, – шёпотом поправляет его заведующий кардиологией». – «Кризис!» – шипит на того главврач.

Ну и очень хорошо, пусть к Петру Ивановичу едет в гости замминистра. Мне-то какое дело?

– Замминистра будет с женой. Ты придёшь? – спросил он меня.

– Зачем?! – удивилась я. Я-то каким боком замминистру? Я не врач, и вообще – иностранная гражданка. Свадебным генералом, что ли?

– Будет уха! Царская! – заманивал Пётр Иванович.

Ну уж нет! Нет шурпы – нет Соломатиной! Точка.

– У меня важная встреча! – строго сказала я Ленкиному отцу.

– Когда?

– А вот как раз тогда, когда к вам замминистра вашего украинского здравоохранения приезжает. С женой.

– Он приезжает завтра.

– Я завтра еду занавеси покупать на Седьмой километр. Мне Танька нужна. Для консультации! – выступила Лена.

Я хотела было возразить подруге. Потому что бродить по рынку?! За занавесями?! С Леной?! Но из двух подпруг, как говорится, выбирай ту, что подскажет друг.

– Да не нужна ты мне для консультации. Всё равно у нас с тобой вкусы разные! – кинула мне спасшая меня Ленка, когда мы выбрались от Петра Ивановича.

Да, действительно, разные. Не лучше и не хуже. Просто – разные. У меня вкусы палево-бежево-шоколадные. В матовую бирюзовую волну. У Ленки: малиново-фиолетово-чёрные. В крапинку и блестящую металлическую цепочку.

– Слушай, а сколько у вас там стоит кожаная или меховая курточка? – уточнила я.

– Это смотря какая.

Я в деталях уточнила, какая.

– Долларов четыреста… Пятьсот, – с интонациями Валерчика из «Дикарей» сказала Ленка, ненадолго задумавшись. (Кстати, для тех, кому в титрах не открылась истина: не в дикарской и не в вэдэвэшной ипостасях Валерчик – врач-стоматолог. То есть – большую часть жизни. Забавно. Моя любимая подруга – врач-стоматолог. Высшей категории. Кандидат медицинских наук. По Интернет-версии – «народный выбор пользователей стоматологических услуг». Даже глянцевому журналу интервью давала. Как победитель в номинации. С фотографией Ленки в полполосы. Горжусь, кстати. Потому что она реально отличный врач-стоматолог.) Видимо, Ленка меня недопоняла. Потому что такая курточка, какую мне надо, у нас в Москве стоит долларов эдак тысяч пять. И даже не бренд. А приличная реплика. Я как-то в ГУМ зашла. Нечаянно. И в какой-то лавке, смотрю, пуховичок симпатичный. Примерила. Вроде так ничего. И продавщица мне, мило улыбаясь, сказала:

– Пятьсот тысяч рублей.

– Сколько?! – мне показалась, что я ослышалась. Полмиллиона рублей – то соболью шубу можно купить! Полмиллиона рублей – это без чего-то там двадцать тысяч долларов.

Я аккуратно, где-то даже с содроганием и священным трепетом, сняла с себя криво простроченный, симпатичный, кособокий пуховичок. И с ГУМом завязала уже окончательно и навсегда. Полмиллиона рублей – это билет до Нью-Йорка и обратно. На двоих. Взрослых. И там – на сейлы, – ещё прилично останется. На двоих же. Взрослых. Вместе с гостиницей на Манхэттене на неделю. Я себе в Нью-Йорке как-то две пары жутко брендовых балеток купила. Что правда – прошлогодней коллекции. Ну ничего, я в прошлогодней коллекции похожу, ноги не поломаю. Так я те обе-две пары купила ровно за сто два доллара. Обе. За сто два доллара. Итого. А потом, прогуливаясь летним деньком по столице в одной из тех самых пар – обе-две сразу на себя не натянешь, – увидала на витрине бутика близнецов своих тапочек. Подошла поближе, посмотреть, почём прошлогодние коллекции для москвичей и гостей столицы – мама дорогая! Пятьсот уё! Вообще в Москве что-то покупать завязала. Потому что ой! И даже – ой-ой-ой!!!

Воспоминания меня вдохновили. И меня обуяла жадность.

«Прекрасно! – подумала я. – Ну и что, что на Седьмом километре грязно, холодно, ветрено и вообще – неприлично?! Зато я смогу купить себе курточку за четыреста… Ну ладно – за пятьсот долларов. На такую же в Москве за пять тонн «бакинских», боюсь, рука не поднимется. Стоит того, чтобы потерпеть. Тем более Ленка меня за занавесями брать не собирается».

В общем, на следующее утро к Ленке в машину загрузилась – и мы поехали.

Приехали очень быстро. Что для Одессы далеко – то в Москве и Подмосковье муха не успеет присесть. Что в Одессе – пробка, то для Москвы и Подмосковья – «Токийский дрифт».

– Встречаемся у туалета! – скомандовала Ленка.

– В смысле?

– Видишь двухэтажное здание с огромными буквами «ТУАЛЕТ»? – показала Ленка.

Я задрала голову. Действительно. Поверх двухэтажной ядовито-зелёной башни огромными зелёными же буквами было выложено «ТУАЛЕТ».

– Вот тут у нас все и встречаются. У туалета. Кожа и меха – там, – махнула Ленка рукой вбок. – Я за занавесями.

Занавеси Лена быстро не купит – это к врачу-психиатру не ходи. Сперва Лена обмотает все ряды. А их там – ой! Она ещё и свежеотремонтированные интерьеры свои зафотографировала. А там малиновые потолки. Зафотографировала, чтобы продавцы занавесей дали ей консультацию. На предмет сочетания малиновых натяжных потолков, ядовито-салатных фотообоев и гипотетических занавесей. Я себе представляю эту картину! Моё палево-бежевое сознание такой ядовитости не выдержит. А Ленкино, яркое – не вынесет мой бесцветности. Потому я – за курточкой, в кожаные ряды. Ленка – за занавесями. В соответствующие. Чтобы любовь и дружба крепла, люди должны как можно чаще расставаться. Как минимум – не ходить друг за другом гуськом. А то гуськом выйдешь – вернёшься бараном. Однозначно.

Было холодно и промозгло, несмотря на жиденькое солнышко. И ветрено. Ветер бы и погонял мусор по асфальту для красного словца. Но мусора ещё не было. Мы приехали рано.

Кстати, откуда эта любовь к блестящим натяжным потолкам? У одноклассницы тоже был жуткой зеркальности бледно-серый натяжной потолок в спальне с недоделанной гардеробной. Бледно-серый натяжной потолок создавал полнейшую иллюзию зеркала. Это же какие идеальные надо иметь формы (или быть слепым?), чтобы заниматься любовью под такими потолками? Как вариант: можно не заниматься любовью вовсе. Или же опять причины и следствия перепутались. Может, ну их, сияющие натяжные потолки? Тогда и любовь сама подтянется. Любовь – она не любит отражений. Да и не в моде уже давно натяжные потолки, в общем-то. В Одессе просто ещё не знают. Наверное…

Об этом я думала, перекуривая у подножия монументального двухэтажного гальюна.

В smoke station, помимо песка и бычков от сигарет, реяли обрывки туалетной бумаги. Неужели они её употребляли на ходу?! Настолько жить торопятся, что чувствовать неловкость уже не спешат? Или то у них тут хронический насморк? Летом – жара и толпы. Осенью – промозгло и ветер. Но хоть людей не слишком много, и на том мерси.

Не много было покупателей. А вот продавцов…

Ей богу, Стамбул начала девяностых показался мне вполне милым и ненавязчивым местом!

Я шла сквозь плотные ряды контейнеров, увешенных безвкусицей, чувствуя себя – ни много ни мало – леди Годивой. Только без длинных волос и без лошади. С обоих сторон ко мне тянулись руки, стараясь схватить и втащить в свои поросшие кожаными сталагмитами пещеры. Жуткие рожи приникали к моему лицу и, выдыхая кто перегар, кто свежак, но чаще всего – перегар, смешанный со свежаком, – гомонили, голосили, говорили…

– На вас! На вас! Наваснаваснавас!

– Зайдите к нам! Есть на вас! Есть всё на вас! Наваснаваснавас!

– Посмотрите у нас! Посмотрите у нас! Посмотрите у нас наваснаваснавас!

Смотреть на сам, собственно, товар – не было никакой возможности. Я плелась сквозь ряды навязчивых сизых рыл, понуро опустив голову и боясь даже украдкой, хоть мельком поднять глаза. Потому что пьющие горячий кофе и холодное спиртное люди с сигаретами тут же начинали истошно голосить:

– На вас! Зайдите посмотреть к нам! Есть точно на вас! Мы продаём кожу!

– А я думала – в шахматы играете! – начала огрызаться я.

– А что вы ищете? Шубу? Куртку? Плащ? Пальто? Есть на вас! Наваснаваснавас! Что вам показать?!

– Я сама всё вижу!

– Так что вам показать?

– Спасибо, я не слепая!

– У нас самое лучшее качество за самую лучшую цену наваснаваснавас!!!

Меня начало выбешивать. Продавцы были в основном двух подвидов. Небритые дяденьки, разговаривающие между собой вовсе не по-русски. Турки? Армяне? И разухабистые, толстые, перекисные, средне-поношенные блондинки неопределённого возраста. Случались изредка и нервические молодые хабалки, взвизгивающие по делу и без. И славянского вида оплывшие дяденьки с тоской в глазах. Последние, судя по всему, – мужья тех самых сильно перекисных блондинок. Сильно перекисших деловарок.

– Заходите к нам!!!

– Не хочу!

– У нас на вас, навас, навас, навас!

– Откуда вы знаете, что мне надо?

– У нас есть на вас! Наваснаваснаваснавас! Навас! А что вы хотите, что вам надо?

– Косуху из каракуля.

– У нас нет. Но у нас есть наваснаваснавас!

– Я хочу косуху из каракуля.

– Навас…

Останавливаться около них нельзя. Это стая зомби. Накинется и разорвёт. Решаю сменить тактику.

– Заходите к нам! У нас есть на…

– Косуха из каракуля.

– Нет, но у нас есть нава…

Следующий!

– Заходите к нам! У нас есть на…

– Косуха из каракуля.

– Нет, но у нас есть…

Следующий!

– Заходите к нам! У нас есть на…

– Косуха из каракуля.

– Нет, но у нас…

Следующий!

– Заходите к нам! У нас есть на…

– Косуха из каракуля.

– Нет, но у…

Следующий!

– Заходите к нам! У нас есть на…

– Косуха из каракуля.

– Нет, но…

Никаких «но»!

Возвращаюсь к подножию монументального клозета. Перекурить. И – уф! – вдохнуть свежего воздуха. Жаль, я не взяла с собой флягу. Она была бы не просто как нельзя кстати, а таки именно то, что доктор прописал! Складирую впечатления. Товар – жуткий. Кожа и меха в большинстве случаев ужасающей выделки. Швы, строчки – в ад таких портных. И к пуговицам тоже есть претензии! В том, за что они просят четыреста-пятьсот зелёных эквивалентов, даже в таёжный нужник не выйдешь. Неудобно будет перед зверушками. За то, что собратьев уморили без толку. Права бессмертная Раневская. В том смысле, что «эта курица для чего-то родилась!»

Безумству храбрых?

После перекура продолжаю рейд сквозь плотные ряды обрыдших сизых и отёкших бледных рож. Тётка размером с танк примеряет на себя «мокрую» дублёнку. С чернобурым воротником, который не может опуститься, как положено опускаться чернобурому воротнику, на её грудь двенадцатого размера. Топорщится в мир плохо выделанными, термоядерно переурсоленными, ломкими лапками и облезлым кончиком хвоста.

– Ну вот, смотрите! Прямо как ннннА! вввАс! ссссшитттто! – пыхтит сизая рожа, с огромным усилием схлопывая на тётке металлические клипсы-застёжки.

Тётка пристально осматривает себя в зеркале.

– Петь, ну чего?

– А?!

«Петь» поперхнулся дымом.

– Я тебя чего с собой брала?!

Действительно, чего она Петю с собой «брала»? Лежал бы себе сундук-Петя дома, на подстилке для Петь, именуемой «диваном», – и горя бы не знал. Пара-тройка часов без жены-танка – счастье для любого чахоточного Пети.

– Ну как я выгляжу?

– Я знаю?

– А чего ты знаешь?!

– Да вроде ничего. Выглядишь. Ничего выглядишь. Сама решай.

Выглядит она так, что на медведя рогатина не понадобится. Медведь, завидев эту тётку в этой «мокрой» дублёнке, умрёт на месте. От разрыва сердца, произошедшего в результате громадного выброса адреналина медвежьими надпочечниками.

Сизая рожа тем временем оправляет на танке воротник, одновременно бурля что-то про качество кожи, мехов и про то, что отдаёт он этот мрак и надругательство над шкурами убиенных коров и лис за смешные деньги. Я бы на его месте даром бы отдала. А на месте тётки – даром бы не взяла.

К сизой роже подбегает другая сизая рожа. Что-то быстро лопочет на своём, добавляя наше исконное, на «б». Слово-связка. Слово-песня. Без этого слова тут всё это не работает. Не строится и не живётся. И даже не дышится. Сизая рожа отвечает другой сизой роже по-русски:

– Не видишь? Я с людьми работаю!

И быстро лопочет ещё что-то, на своём. Тот, скумекав, что к чему, выдёргивает из груды целлофановых пакетов куль с родной сестрой примеряемой дублёнки – и уносится прочь.

– Петь, ну чего?

– Да не знаю я. Бери! Нормально!

– Так только ж зашли!

– Так и будешь бродить тут полдня…

– А так, чтобы взять? – это уже к сизорожему.

– Женщина, я и так уже отдаю вам по закупочной цене! Просто потому, что ну ваша же это дублёнка. Сидит как родная! Вы в ней просто… – ищет нужное слово, цокает языком. – Вы в ней просто красавица!

Точно турки. Такая образина только туркам красавица. И этот бряцающий цепями чехол из дохлой коровы эту образину ну никак не украшает. Украсить её ещё больше – просто невозможно. Она гармонична в безобразии своей «красоты». Дополнительным «украшением» она ещё и пыхтит под гнётом этого тулупа. Всё-таки всего лишь октябрь. Всего лишь одесский октябрь.

– Девушка! Заходите к нам! У нас есть на вас! – одной рукой он цепко держит «просто красавицу», другой – делает широкий приглашающий жест.

– Косуха из каракуля.

– Есть!

Всё так же, не выпуская свекольную, пыхтящую «просто красавицу», умудряется достать из кучи что-то, похожее на бархатные зипуны, в которых бродили все сельские бабки Советского Союза.

– Смотрите, какая выделка!

– Если это выделка, то я – Шэрон Стоун.

– Вы – красивее!

«Просто красавица» пытается вывернуться из его крепкого захвата.

– Даже если я красивее Шэрон Стоун – то это не выделка. И не каракуль.

Раздражённо, практически гневно, отпускает многострадальную тётку. Он в азарте. Заставить купить меня это снулое мохнатое нечто – для него дело чести.

– Это не косуха. Не говоря уже о том, что это – не каракуль!

Сама не замечаю, как оказываюсь завёрнута в этот хлам. Ну, капец! «Сироты! Тяжёлое наследие царского режима». Можно в привокзальный переход. С песней «Разлу-у-ука ты-ы-ы, разлука! Чужая сто-о-о-рона-а-а…» Плюшевый медвежонок, не слишком удачно переживший бомбёжку Дрездена. Такой тряпкой любую Шэрон Стоун можно испортить только так. И никто «Оскар» за перевоплощение не даст – вот что обидно.

– Это не косуха, – пытаюсь вывернуться. Но сизая рожа подталкивает меня к зеркалу.

– Вы только полюбуйтесь на себя!

– Да я в шоке!

– Вот и я говорю – красота ж неземная!

– Это не косуха. И не каракуль! – талдычу я упрямо.

– Да как же не каракуль?!

Выворачивает подкладку, подсовывает мне к самому носу. Я, воспользовавшись тем, что у сизой морды заняты обе руки, моментом проявляю чудеса ловкости – и выворачиваюсь из бархатного бесформенного зипуна, идеально дополнить который способны лишь сапоги фасона «прощай, молодость!» и мешок из дерюги, набитый ворованной с колхозного поля картошкой. Отбегаю на безопасное расстояние. И оттуда кричу:

– Всё равно мне нужна косуха из каракуля оливкового цвета. А эта ваша некаракулевая некосуха цвета кладбищенской грязи!

Сзади меня хватают какие-то руки. Холодные руки – прямо за оголившуюся в пылу выворачивания из пыльного зипуна поясницу. Подпрыгиваю от неожиданности и ужаса. Не свети солнце и не будь белый день на дворе – ну точно «Ночь живых мертвецов»!

– Заходите к нам! У нас есть на вас!

– Косуха из каракуля! Оливкого цвета! – пытаясь восстановить сбившиеся дыхание и сердцебиение, шепчу я.

– Оливковый это типа зелёный?

– Оливковый – это оливковый.

– Ну, типа зелёный?

Холодные руки, схватившие меня, принадлежат оплывшей блондинке. После сизой рожи – и то счастье. Хотя бабы обычно знают отличие оливкового от зелёного… Вспоминаю, что на вопрос: «А почему не фрезовое, а такое ядовито-малиновое? Ты же с ума через месяц-другой в этой палитре сойдёшь!», Лена ответила: «Фрезовый – это типа малиновый, только типа запылившийся?»

– Да. Оливковый – это такой зелёный. Только типа запылившийся, – говорю я перекисной тётке.

Она, порывшись в плотно набитом в стойки, вытаскивает кожаную курточку цвета сбесившейся юной петрушки, заклёпанную «под золото» с плотностью листов внешней обшивки фюзеляжа боинга. Плюс – устрашающего вида змейка шириной с Панамский канал. К одному не придерёшься – косуха.

Я начинаю нервно смеяться.

– Из каракуля! Оливковая! Из – ха-ха! – кара-хаха! – куля-хаха! Олив-быгыгыгы-ковая, мухахаха!.. Фуф! Мне нужна косуха из каракуля. Оливковая.

– Сами не знают, чего хотят! – зло бросает в меня опухшая перекисная блондинка потёртых лет. И не менее зло запихивает курточку – мечту коррекционной девочки-трёхлетки – обратно, в кучу некондиционных подружек.

Чем дешевле – тем ярче. И чтобы всё блестело.

Снова спасительное подножие туалетной башни. Сигарета. Тётка с тележкой.

– У вас выпить есть?

– Чай, кофе, капучино, кола?..

– Это пить. А выпить?

Придирчиво меня оглядывает. Нет. Не своя.

– На рынке спиртным не торгуем.

Ага. Как же. То-то они все, сизорожие и перекисные, – такие трезвые.

– Так что будете брать?

– Ничего. Я не хочу пить. Я хочу выпить.

Подмигиваю. Типа – знак доверия. Не ссы, тётка, я тебя не выдам – свинья тележку не съест.

Нет, не проканывает. Презрительно фыркает. Гордо укатывается, погромыхивая своим передвижным камбузом.

Звонок другу:

– Лена, ты где?.. Ещё не всё обошла?.. Я тоже.

Ну что ж. Бог любит троицу. Ещё сигаретка. Народу прибыло. Жёны с петями. И уже как-то слишком весёлые продавцы и хозяева контейнеров.

Может, закрыть глаза и бегом? Если бежать по рядам, зажмурившись, как по кладбищу – до нужной могилки… Как в «Хороший. Плохой. Злой». Я ж тот самый Злой и есть. И до нужной кондиции меня уже довели.

На исходную! Свисток!

Рву с места, вздыбливая копытом асфальт. Он и так, собственно, вздыбленный. Но «рву с места, чуть не навернувшись на корявом асфальте» – не так поэтично. А тут кругом настолько безвкусно, безобразно и раздолбано, что уже поэзия в очищенном виде. Квинтэссенция аритмии.

Несусь через кожаные и меховые ряды, не разбирая дорог и направлений. Не отличая кадры новых рож от прежде виденных. Сизые сливаются с отёчными перекисными. Турки и армяне с пережжёнными волосами-паклей. Белые тётеньки неопределяемого возраста со щетиной. Инакоязыкая речь спаивается с русской, траченной малороссийским прононсом. В голове шокает на фарси мой домашний таджик и, акая, горлопанит по-турецки бледная алкоголичка из подмосковного села, готовая давать за стакан. Так вот ты где, истинный космополитизм!

– Что именно вас интересует?

Ба! Тпру!

Белый мальчик. Лет двадцати двух. Может – трёх. Это точно. Уже не двадцати, но ещё и не двадцати пяти. Рук ко мне не тянет. В лицо не дышит. Говорит по-русски. Без акцентов. Без никаких акцентов. Не по-одесски, не по-малороссийски, и не по турецко-армянски. Щёки – чисто выбриты.

– Меня интересует срочно выпить. И косуха из каракуля. Оливкового цвета.

– Заходите. Мы как раз специализируемся на косухах. Женских. И на лётных куртках. Мужских.

– А что, бывают женские лётные куртки?

– Ну, раз бывают женщины-лётчики, значит, бывают и женские лётные куртки.

Аккуратный магазинчик. Застеклённый. Товар не копной – а по одной-две. Приятно пахнет правильно выделанной кожей. Бухаюсь на табуретку. Белый мальчик развешивает передо мною всё, что подходит под определение «косуха, из каракуля, оливкового цвета». Нет, это смешно – но то, что он развешивает, действительно подходит под это определение.

Мальчик не старается меня немедленно в это упихнуть. Мальчик проговаривает выученное им из рекламных проспектов. Да, это не бренд. Это реплики одного из самых известных… Протягивает мне, собственно, сами рекламные проспекты.

Понятно, что реплики. Да я и не собираюсь покупать известный бренд. Я лучше ещё раз США от моста до моста перееду. От Бруклинского до Золотых ворот. И ещё останется. Потому что поездка от моста до моста обошлась мне ровно в половину стоимости брендовой косухи из каракуля, оливкового цвета. Вместе с арендой машины, бензином, остановками в национальных парках, едой, гостиницами и походами в музеи и рестораны. Да, я не настолько богата, чтобы покупать дешёвые вещи. Но и деньги мне даются отнюдь не просто. Потому я куплю себе хорошую реплику. К слову – тоже отнюдь не копеечную.

Отдышавшись и придя в хорошее настроение от мальчика, преподнёсшего мне пластиковый стаканчик растворимого кофе, начинаю примерять.

– Да. Эта что-то не очень. Такую, пожалуй, совсем молодой девочке…

Зараза! Но он прав. Он – профессионален. Чем бы он там ни занимался вне продажи косух. Он профессионален. И значит, честен.

Останавливаюсь на одной из моделей. Таки косухе. Таки из каракуля. Таки оливкового цвета.

Слегка торгуемся. Это такая игра. Я готова заплатить запрошенное. Он знает, что запросил больше ровно на ту скидку, что он мне в результате «торгов» и сделает.

Терминала, разумеется, нет. Гривнам и рублям предпочитают светло-зелёный, спокойного цвета нал.

– Ладно. Но мне надо выпить.

Мешкает лишь секунду. И, слава богу, не уточняет, хочу ли я пить. Потому что русскоязычный и, что важнее, – русскодумающий – точно знает значение слова «выпить». И отличное от него значение слова «пить».

– У меня, к сожалению, нет. Но… Идёмте за мной.

Выходим из лавки. Следую в форватере. Он лоцмански лавирует в хитросплетениях кожано-меховых рифов. Выводит меня к затрапезной стеклянной будке со «стоячими» столиками. Открывает дверь. Всё быстро, решительно. Он тут свой.

– Люда, налей даме. Только не твою эту… Коньяк. Приличный.

Люда тоже быстро соображает. Оценивающе глянув на меня:

– Сколько?

– Двести.

Люда манипулирует под прилавком. Я получаю полный до краёв пластиковый стаканчик коньяка. Чуть надпиваю, чтобы не расплескать. Ей богу, на вкус он ничем не хуже сорокалетнего, армянского.

– Пятнадцать гривен.

Даю двадцать.

– Сдачи не надо.

– А мне – подачек.

Строга Люда, не забалуешь.

– Это не подачка. Это – чаевые.

Смотрит секунду в упор.

– Спасибо.

Выходим с белым мальчиком из вони стекляшки в морок рядов. Ну что, белый мальчик, последний тест? Будешь навязчиво стоять и, нетерпеливо перетаптываясь, караулить, пока я пью и курю?

– Вы не заблудитесь?.. Вот! – даёт мне визитку, где обозначен номер магазинчика. Быстро уходит.

Молодец. А то я уж испугалась, увидев слегка сизорожее выражение в его голубых глазах.

Сто выпиваю под сигаретку.

Возвращаюсь. Меряю ещё раз – контрольный. Расплачиваюсь. Мальчик даёт карту гарантийного обслуживания на год.

Ещё сто выпиваю у мальчика в магазинчике. За обновку. Он складывает и заворачивает её нежно. Двести коньяка делают своё дело – покупаю у него ещё и сумку. Кожаную сумку оливкового цвета, идеально подходящую под косуху. Сперва втайне жадничаю. Затем перевожу доллары в рубли. А рубли – в цены московского «Европейского», куда менеджеры среднего звена по выходным ходят погулять. Разумеется, тут же покупаю! У мальчика сумки только украшали витрину. Тут такие не покупают. Очень редко. Вторая за год. До этого тоже купила тётка из Москвы.

– Слушай, а чего тут столько турок и армян? Никогда столько не было. Я, конечно, не часто бываю… Но были в основном свои. Турок и армян – пару штук на весь Седьмой километр. И то – не продавали, а держали контейнеры.

– Да, вы правы! Раньше столько не было! – вздыхает мальчик, как будто он в свои двадцать два может сильно помнить про раньше. – Я вам больше скажу: все эти турки и армяне – азербайджанцы.

Белый русскомыслящий мальчик умеет пошутить с непроницаемым выражением лица. Меня накрывает волной хохота. Он ведёт себя практически идеально. До наследного принца ему, конечно, далеко. Но достоинство в мальчике есть. Тьфу-тьфу-тьфу! Пусть их будет, таких мальчиков, посреди перекисных тёток и сизых рож. А сам чего тут? Учится. Деньги на учёбу нужны. Просить не у кого.

Мальчик провожает меня. И даже машет ручкой вслед. С пожеланиями всяческих удач. И приятности носить. Да. Часть этикета. Но честная, искренняя часть. Нам обоим приятно.

Сизорожие и перекисные смотрят на нас неодобрительно. Недополученная прибыль – это как косуля-подранок, скрывшаяся в чаще. Понять можно. Принять нельзя.

– У него только русские покупают! – шипит за моей спиной перекисная в сизорожего соседа.

– Ничего, на наших отобьём. У нас дёшево – и вал. Заходите к нам! У нас на вас, наваснавас, навас! – голосит он в очередную недовольную бабу-бронетранспортёр, таскающую по рядам обречённого миниатюрного супружника.

А между тем конкретно эта перекисная тётка – явно русская. И этому азербайджанцу одесситы явно не свои.

О, Седьмой километр! Ода поставленному с ног на голову космополитизму!

Звоню Лене. Она ещё в процессе. Встречаемся у сторожевой башни нужника. Закидываю в багажник свои приобретения. Лена возвращается в ряды занавесей. Я иду ловить такси до города. Мавр сделал своё дело. Не такой уж он и страшный, этот Седьмой километр. Надо только не пренебрегать мистическими практиками.

Вечером у меня уточняют:

– Сколько отдала?

Отвечаю.

– Да ты что, с ума сошла?! Можно было такую же купить долларов за четыреста… Пятьсот!

Такую же – нельзя. И я даже не расшаркиваюсь в ответном пожелании глянуть на занавеси. Тем более косуха была рассмотрена и примерена без моего на то позволения ещё в моё отсутствие. Впрочем, мы сто лет подруги.

– Зато я двести граммов коньяка выпила за пятнадцать гривен, прикинь?!

Где ещё выпьешь двести граммов весьма приличного коньяка за пятнадцать UAG плюс пятёрка чаевых?

Жена замминистра захотела на Седьмой километр. За «мокрой» дублёнкой. И Ленка – повезла. Она обязана. Папа – это её дом. Несмотря на то, что у неё есть свой собственный, за забором. Но отчий – есть отчий. Родовое гнездо и все прелести майората, доставшиеся Ленке по факту слишком близкого соседства с родителями.

Лично у меня – отчего дома нет. Только квартира, где я выросла. Да и та уже давно продана. И я даже не знаю – кому. Зачем мне это знать?

– Ты посидишь с нами вечером… – нивелируя вопросительную интонацию, заявляет Пётр Иванович.

– Нет-нет, у меня свидание!

– С кем?!

– С чем. С домом.

Песни про Одессу

Песни про Одессу

Коллекция раритетных, колоритных и просто хороших песен про Одессу в исполнении одесситов и не только.

Отдых в Одессе

Отдых в Одессе

Одесские пляжи и курорты; детский и семейный отдых; рыбалка и зелёный туризм в Одессе.

2ГИС онлайн

Дубль Гис

Интерактивная карта Одессы. Справочник ДубльГис имеет удобный для просмотра интерфейс и поиск.

Одесский юмор

Одесский юмор

Одесские анекдоты истории и диалоги; замечательные миниатюры Михаила Жванецкого и неповторимые стихи Бориса Барского.