Пале-Рояль

Раздел - Одесский Фокстрот

Посторонний, случайный в городе человек его не заметит. А турист – он всегда посторонний, даже если и не случайный, как ему самому кажется.

– И что? Это их знаменитый Пале-Рояль? – брезгливо оглядевшись вокруг, скажет правильная джинсовая девушка своему правильному джинсовому спутнику. На шеях у обоих – фотоаппараты с в-о-о-т такенными объективами. В руках у неё карта города.

– Это сквер имени Чарльза Дарвина.

С опаской оглядываются. Видят меня. Испуг проходит. Я тоже правильная, джинсовая. Своя. Могу нести чушь. Позволено.

– Вы шутите?

– У меня нет чувства юмора. Это действительно сквер имени Чарльза Дарвина.

Неухоженные газоны, собачья свадьба и коты-попрошайки у всё ещё неубранных этим тёплым октябрём летних столиков ресторанчика «Maman».

– Это не только сквер имени Чарльза Дарвина. Это ещё и плац-парад. И торговые ряды.

Снова в глазах испуг. Точнее – недоумение. Идут щёлкать памятники. Хорошо, что они флейты не покупают. А только фотоаппараты.

– Это что, памятник двум лесбиянкам?!

Он думает, что это остроумно. Она верит, что это остроумно, и смеётся.

Это Амур и Психея. Второй век до Рождества Христова. Древняя Греция. Копия, разумеется. И… нельзя ли ввести права на управление фотоаппаратами? Чтобы управлять автомобилем, надо сдать не только вождение, но и правила дорожного движения. Прежде всего – правила. Почему же фотоаппараты продают любым необразованным кретинам, не могущим отличить двух лесбиянок от Амура и Психеи? Я бы поучаствовала в разработке тестов, позволяющих людям получать права на управление фотоаппаратом. Чтобы играть на флейте – надо знать нотную грамоту. Хотя бы нотную азбуку.

Я сижу тут уже битый час.

– Небо покарает тебя за то, что ты так обошёлся с собственным братом! Небо проклянёт тебя! Ты ещё узнаешь, что такое проклятие неба! Поди прочь, неблагодарный сын и брат! Ты заболеешь раком – вот как небо покарает тебя! Поправь ранец, скотина!

Господи, что это?! Оборачиваться неловко. Жду, пока поравняются со скамейкой, чтобы разглядеть.

Армянская мамаша ведёт двух мальчиков. Одного – понурого – за ручку. Второй, проклинаемый, следует за ними. И если бы взглядами, исполненными ненависти, можно было убивать – мамаша и обиженный брат пали бы замертво, с огромными дымящимися сквозными дырами в их тщедушных организмах. И щедро проклинаемый маманей тонкий мальчик радостно сплясал бы тарантеллу на их охладевающих трупах!

И похоже, Павел Санаев не писатель, а документалист.

Дневной Оперный трещит на весь Пале-Рояль рояльными всплесками, скрипичными надрывами, виолончельными серьёзностями и альтовой нормальностью.

Я поднялась сюда своей самой любимой одесской лестницей. И в любом другом городе – в том же Риме, в том же Сан-Франциско – она была бы одной из главных достопримечательностей. Но об этой мало кто из туристов знает. Потому что одесситы бережливы и ревнивы. И безалаберны. Потому туристы и не догадываются, что крутая гранитная волна на перепаде высот Пале-Рояля и переулка Чайковского – одна из самых прекрасных лестниц на всём белом свете. И что в её литую чугунную решётку впаян старый герб города. В верхнем поле – двуглавый орёл. В нижнем – якорь-кошка. Или одесситы хранят эту тайну от собственных независимых властей? Двуглавый орёл – таки символ Российской Империи. Якорь-кошка? Это якорь с четырьмя мощными цепкими лапами. Вопьётся – хрен сдвинешь!

Я битый час торчу на скамейке в Пале-Рояле. Созерцаю. Верные спутники моего созерцания – фляга текилы и пачка сигарет. У каждого свои атрибуты медитативных практик.

Текилу я приобретаю в одном и том же магазинчике. Армянском. Слева от входа в Горсад с Ласточкина/Ланжероновской. Каждую поездку я оставляю там кучу денег. Нет, я не всё выпиваю. Даже при моих выдающихся способностях я не способна пропить такую кучу денег. Но я хожу в гости, делаю подарки. Меня уже, наконец, узнаёт продавщица, и мне давным-давно приветливо кивает один и тот же охранник. И вот сегодня – о боги, боги Одессы! – меня в этой армянской лавке чуть было не оскорбили. Действием. В принципе не то чтобы я рассчитывала на какие-то особые льготы, за годы оставив в этой лавчонке хороший стожок дензнаков – на подобную льготу вправе законодательно рассчитывать даже бомжи. На какую? Да просто в туалет приспичило. Не подумайте чего – по маленькому. Хотя законодательно – и по большому не возбраняется.

– Можно, я забегу в туалет? – мило улыбнулась я продавщице, с диким свистом снявшей с моей карты около тысячи гривен. О чём мне тут же пробибикал телефон, назвав украинскую валюту зловещей аббревиатурой – UAG. Pokupka, Summa 1102 UAG. Я собиралась вечером в гости, да.

– В туалет? – подозрительно уставилась на меня продавщица.

– Ну, вот та ваша белая дверь – это же дверь в туалет? – елейно уточнила я, подписывая чек на тысячу и сто два украинских дензнака.

– Это туалет для сотрудников! – отрезала она.

Я растерялась. Я не знала, как реагировать. Я оставила в магазине полтораста долларов. И это только сегодня. А если вспомнить вчера, и позавчера? И я уже не говорю за те годы! Я хлопала глазами и вертела в руках ручку, которой подписала чек.

– Ручку верните! – ледяным тоном сказала продавщица.

Вспомнился анекдот про ручку. Точнее – про банки. Почему в банках ручки всегда на привязи? Если я доверяю банку свои деньги, он мог бы доверить мне хотя бы ручку!

Этот магазин мог бы пустить меня в туалет. Если не за деньги – то хотя бы за преданность. Пустить в туалет в знак доверия. Это ведь так доверительно – разрешить сходить по маленькому.

Я положила ручку на прилавок. Продавщица сделала вид, что с этого момента меня не существует в природе.

– Люся, ну ты что?! – раздался голос охранника.

Возможно, он сказал: «Лер, ну ты чё?!», или «Гал, ну ты шо?!» Но голос охранника был живым, тёплым, недоумевающим и искренне возмущённым.

– Да?! Она пойдёт, а я потом от хозяина получай?! – взвизгнула Люся. Или Лера. Или Гала.

– Женщина, идите! – побудил меня к действию охранник, беря у меня из рук пакет со спиртным, который я от недоумения и где-то даже обиды внезапно прижала к себе.

– А я потом, да?! – совсем уж с истерическими нотками заголосила Люся-Лера-Гала.

– Под мою ответственность! – сказал Люсе-Лере-Гале охранник – и кивнул мне мягко и утвердительно.

Я, путая страхи души с желаниями тела, на ватных ногах добралась до вожделенного санузла. Вовсе, кстати, не поражавшего ни качеством, ни чистотой сантехники. И пописала под ответственность охранника. Спокойным акт мочеиспускания назвать было нельзя. Мне мерещился врывающийся в туалетную комнату хозяин этого алкоголического бутика, круглосуточно бдящий за нецелевым использованием гальюна из-за будки с сигаретами на противоположной стороне улицы. В своих беспокойных, коротких, отрывочных видениях я размахивала у него перед носом постановлением Лужкова… Тьфу ты! Собянина… Чур меня! Костусева! – Я ж в Одессе!.. Размахивала перед носом хозяина магазинчика постановлением о том, что любой гражданин вправе войти в любое сантехническое помещение города, будь оно в пафосном кабаке, будь оно в закусочной, будь оно в алкоголическом бутике, – и справить там свою малую гражданскую нужду. И даже большую.

Выйдя опустошённой и – как следствие – смелой, я кинула в продавщицу:

– Никогда не бывать Одессе не то что европейским, а даже латиноамериканским городом, пока верного своим многолетним привычкам туриста не пускают поссать!

Вот так вот! Я даже обозвалась туристом. Чего не позволишь себе ради красного словца, правда?

Люся-Лера-Гала презрительно поджала губы.

– Спасибо! – нежно и даже ласково сказала я охраннику, принимая у него обратно пакет со своим бухлом.

– Да что вы! Не за что! – нежно и даже ласково ответил он.

В состоянии некоторого культурного шока я вышла из магазинчика и двинула в Пале-Рояль. Хотя мне надо было в другую сторону. И вроде только вчера я уже сидела в дождливом Пале-Рояле, поднявшись туда по чугунной лестнице.

Но мне и сегодня, в солнце, стало резко необходимо посидеть там. В этом маленьком очаге абсолютного покоя посреди этого не то чтобы большого, но крайне шумного и противоречивого города. Где продавщицы невежливы, а охранники – милы. И где хозяин лично беспокоится об ущемлении прав как граждан в целом, так и постоянной платежеспособной целевой аудитории его собственной лавчонки в частности.

С пакетами в руках и с сумой на плече я дошла по Ланжероновской до Екатерининской и вошла в Пале-Рояль через одну из арок, сохранившихся со времён Торричелли.

И вот торчу тут уже битый час, созерцая прохожих, приезжих, собак, котов и посетителей «Maman». Не забывая прикладываться к напитку и растению силы поочерёдно.

А те, что про «памятник двум лесбиянкам», и не в курсе, что жена Воронцова пригласила садовода – или как сейчас бы сказали: «ландшафтного дизайнера» – из самого городу Парижу. И платаны Пале-Рояля посажены им не абы как, а в виде Андреевского креста. Они же не видят в свои во-о-от такенные объективы, что аллеи Пале-Рояля разбиты диагонально. А и увидели бы – что бы поняли? Определённо, пора вводить права на управление фотоаппаратами. Хотите пощёлкать затвором в Пале-Рояле? Извольте выучить, что Пале-Рояль – примыкающий к Оперному театру тенистый сад, спрятавшийся внутри каре окружающих зданий. Сад был разбит на месте бывшего плац-парада по Ланжероновской улице, который переместили на Соборную площадь, против гауптвахты, а затем еще дальше – на Куликовое поле. По трём сторонам периметра площади плац-парада, позади старого театра, выделили неширокую полосу земли, разделили её на отдельные участки и отдали купцам под лавки. А лавки эти построил единым ансамблем, в виде П-образного каре зданий, Торричелли в 1842–1843 годах. Фасады лавок, обращённые к Екатерининской и Ланжероновской улицам, стали непрерывной ордерной аркадой. На Екатеринскую выходило шестнадцать огромных арочных окон, а торцы ансамбля выделялись встроенными окошками в обрамлении плоских портиков. Архитектурный ансамбль был задуман как роскошный браслет, а кистью руки стало здание старого театра. Новые торговые ряды одесситы, помешанные на аналогиях с Парижем, в просторечии именовали Пале-Роялем, что обрело позже официальный статус. И залётное название так органично связалось с этим уголком города, так легло одесситам на душу, что большинство и не заметило, как название официально отменили лет эдак на сорок, в течение которых – с середины пятидесятых до середины девяностых двадцатого – Пале-Рояль именовался… сквером имени Чарльза Дарвина. Я не шутила.

Попасть в одесский Пале-Рояль можно с четырёх входов. Два из них – высокие и узкие старинные арки – со стороны Екатерининской. Ещё два входа в сад можно найти: со стороны переулка Чайковского – та самая прекрасная крутая лестница, установленная на резком перепаде высот; и с Ласточкина/Ланжероновской – возле Оперного, уже безо всяких лестниц. Будто из коридоров и комнат шумной коммуналки, вечно движущейся, вечно шипящей и никогда не успокаивающейся, внезапно заходишь в пустынную бальную залу.

Пале-Рояль – пятое одесское измерение с четырьмя потайными входами.

Пыщь-пыщь, фотографы-бездари и случайно забредшие сюда туристы-недоучки. Пале-Рояль выплюнет вас, прикинувшись зассанным одесским двориком. Кому Амур с Психеей лесбиянки, а кому и Воланд – всего лишь лубочный чёртик, вышитый крестиком необразованности на пяльцах дизайн-интерьеров от журнала «Безвкусица с претензией».

Продаётся весь этаж старого дома, сироткой примкнувшего к вожделенному «элитному» новострою. Интересно, почём нынче квадратный метр почти разрушенного Торричелли с видом на котов Пале-Рояля? И номер мобильного висит. Но лень звонить. Я не настолько любопытна. И к тому же – наверняка дороже, чем гектар побережья в Северной Калифорнии. Да и город тебе не нравится, забыла?

По диагональным аллеям Пале-Рояля кружит белый «Мерседес». Паркуется как раз под останками знаменитой некогда архитектуры. Прямиком под растяжками с номерами телефонов агентства недвижимости. Коты даже не шевелятся. Из белого «Мерседеса» выходит дядя, весь в белом. И даже барсетка у него цвета топлёного молока. Сам дядя – армянин средне-потёртых и давно состоятельных лет. Топает прямиком к моей скамейке.

– Мой друг говорит, что это – хороший ресторанчик. Его недавно открыли.

Опрос проводит? Ни тебе здравствуйте, ни тебе – разрешите представиться. Нет, я, конечно, рада, что этим октябрём Одесса решила устроить мне последний всплеск молодости и резко повысить мою самооценку. Но чего дяди такие потёртые пристают? Что тот, в полосочку, в ирландском пабе. Что этот, весь в белом… Стоп! Если вспомнить ту чашку кофе в «Лобстере», стоимостью в повышенную стипендию, – так ты с такими же и ходила кофии гонять по блатным кабакам. Да. Но к тебе тогда и молодые спортсмены пачками липли, и студенты-стройотрядовцы в штабели укладывались. А теперь джинсовая молодёжь чешет мимо тебя, совершенно не конфигурируя в пространстве. Нет, Одесса, ты меня не обманешь. Я, знаешь ли, Одесса, на самом деле ещё таки ого-го! С той только разницей, что значительно поумнела. И как бы ни влекло меня поболтать с замечательным, надо признать, и весьма харизматичным, несмотря на очевидную карикатурность, армянским дядей – спасибо, не надо.

– Спасибо. Но я вам верю на слово.

Вежливо улыбаюсь. Зачем обижать хорошего человека? Ну, наверное, хорошего. Хотя на правом безымянном пальце у него обручальное кольцо. И у меня на правом безымянном пальце – обручальное кольцо.

– Там котлетки с пюре, и лимонад, как в детстве. И чизкейк в стакашке, и фри в ведёрке.

«Чизкейк в стакашке» и «фри в ведёрке» рядом с лимонадом «как в детстве» и «котлетками с пюре» – это зачёт! Но всё равно:

– Спасибо.

Чуть разочарованно пожимает плечами. Явно не привык к отказам.

– Ну, тогда я сяду за крайний столик и буду вами любоваться.

Не навязчиво так, но симпатично для «на прощанье». Вежливо. Без грязи. Уходит вполне себе с достоинством, без кобелиного мандража. Я размеренно улыбаюсь в его гордую армянскую спину. Без сучьего фырканья.

Спасибо тебе, Одесса, ещё раз. За то, что я ещё ого-го!

Я любуюсь старым-добрым Пале-Роялем.

Старый добрый одесский армянин любуется мною.

Я не вожделею куска недвижимости в пределах этого каре.

Армянин не вожделеет меня.

Мы наслаждаемся созерцанием и покоем.

Именно для этого он и существует, Пале-Рояль.

К армянину подкатывает официантка-блондинка. И в томной манере Ренаты Литвиновой начинает закатывать глаза в ответ на его заказ, распыляя в созерцательный покой Пале-Рояля тягучий феромон неудовлетворённой жажды хоть каких-нибудь перемен. Желательно – материальных. В лучшую сторону. Но презентабельный армянин из белого «Мерседеса», кажется, претендует только на перемену блюд.

– И ваш фирменный оливье. Который топором порубленный.

Хочешь жить – умей терпеть. Официантка перестаёт выламываться и деловито строчит в блокнотик.

Ресторанчик «Maman» с французским акцентом в одесском Пале-Рояле. Где армянин заказывает совковый вариант салата оливье. Что может быть прекрасней? Разве что глоток кактусовой самогонки на пустой мочевой пузырь. Или таки коньяка? Армянского…


Похожие страницы:
Свежие страницы из раздела:
Предыдущие страницы из раздела:

Песни про Одессу

Песни про Одессу

Коллекция раритетных, колоритных и просто хороших песен про Одессу в исполнении одесситов и не только.

Отдых в Одессе

Отдых в Одессе

Одесские пляжи и курорты; детский и семейный отдых; рыбалка и зелёный туризм в Одессе.

2ГИС онлайн

Дубль Гис

Интерактивная карта Одессы. Справочник ДубльГис имеет удобный для просмотра интерфейс и поиск.

Одесский юмор

Одесский юмор

Одесские анекдоты истории и диалоги; замечательные миниатюры Михаила Жванецкого и неповторимые стихи Бориса Барского.