Плач Израйля раздавался, это ныдал славный Росс

Раздел - «Крошка Цахес Бабель»

Я прочел об одесском языке все, что можно и нельзя. После чего явственно представил себе одесский язык в виде прижавшегося к стене синагоги зашмирганного припоцанного аидыше халамидника с ржавым от частого употребления свинорезом и допотопным шпаером.

«Наш знаменитый «одесский язык» — это ни что иное, как попытка необразованного одесского еврея, общающегося большей частью с такими же необразованными евреями, высказать на не очень хорошо ему известном русском языке свои мысли, которые он внутри себя думает, на родном ему идиш», — написал недавно на чисто русском языке, с его точки зрения, один крепко образованный пацан. Но какие могут быть к нему претензии, если этого молодого человека год за годом приучали к такой мысли сильно взрослые дяди и тети? Типа: «Одесский жаргон — это ни что иное, как идиш, плохо переведенный на русский». «Одесский жаргон, состоящий преимущественно из производных идиша…». «После революции 1917 года евреи в большинстве своем стали говорить по-русски, коверкая его с идиш. И вот этот воляпюк стали называть одесским жаргоном», — просвещает даже иностранец Н. Сагальский. «Почти исчез «одесский язык»: «тот» одесский говор брал акцент и конструкции из идиша, а почти все, кто знал идиш уехали или умерли», — пропагандирует живущий в Городе П. Ковалев.

Как говорят в Одессе, ну что ты будешь делать, если сам великий Жванецкий рассказывает за одесский язык: «Он неправильный, но такой очаровательный, это такие самоцветы, он весь переливался стихами. И если он утерян безвозвратно, что, видимо, и случилось, это просто ужасно, просто ужасно. Такого языка больше нет. Это язык Шолом-Алейхема, язык человека, думающего по-еврейски, но говорящего по-русски». Как на меня, это самая классная хохма народного артиста Жванецкого.

Жванецкому вторит журналист Татьяна Литвинова: «Одесский язык сегодня на улице практически не услышишь: изменился национальный и социальный состав горожан, вырос общеобразовательный уровень. И конструкции типа: «Я видел вас идти по Дерибасовской» — абсолютно дословный перевод с идиша — ушли в небытие вместе с последними говорящими на этом языке».

Это же самое «я вас видел идти» можно прочитать и в опубликованной в журнале «Мигдаль» статье М. Аерова «Одесский язык». Свое повествование за одесский язык просветитель Мишигене Аеров начинает с поминальной молитвы: ««Одесский язык нынче стал напоминать скелет мамонта, наличием которого может похвастаться хороший музей. В начале 20-го века (то есть в 1895 году — авт.) особенности уже тогда начинавшего исчезать одесского языка были засвидетельствованы в фельетоне Власа Дорошевича…Конструкции типа «Я видел вас идти по Дерибасовской», отвечающие нормам идиша, исчезают из употребления по мере уменьшения еврейского населения города».

Вот эти «я вас видел идти…по мере уменьшения еврейского населения города» в качестве свидетельства кончины одесского языка можно продолжать цитировать до полного выпада в осадок. А с чего начался этот повсеместный плач Израиля? Со строк А. Стетюченко и А. Осташко, опубликованных в прошлом веке: ««Конструкции типа «Я видел вас идти по Ришельевской», отвечающие только нормам идиша, исчезают из употребления по мере уменьшения еврейского населения города» и «Конструкции типа «Я видел вас идти вашу мать», отвечающие только нормам идиша, исчезают из употребления по мере уменьшения еврейского населения города». Хохму пацанов-юмористов, совершенно не напрасно написавших «вашу мать», тут же взяли на вооружение, мать их, многочисленные плакальщики в связи темой давних окончательных и бесповоротных похорон одесского языка. А как же иначе, ведь «И знаменитый одесский акцент — это акцент людей, которые говорили по-русски, а думали на идиш и на иврите. Исчезли эти люди, исчезла и та Одесса, которую все так любили…», — пропагандирует из-за бугра мой одногодок, писатель Д.Шехтер, не позабыв при этом добавить собственный жирный мазок к портрету Крошки Цахеса Бабеля.

И ше я вам имею сказать: за это «видел идти по Дерибасовской» еще в 1917 году писал Э. Соминский. Только он почему-то связывал данное выражение вовсе не с людьми, думавшими на идиш, а пояснял так: «Здесь очевидно влияние французского языка. Сравните, например: Je vois vous chanter, что значит буквально «я вижу вас петь».

«Sara, what will have for dinner?» дословно переводится с английского на русский язык как явно идишевское «Сара, что мы будем иметь на обед?». «Do shopping» — вот вам и знаменитое одесское выражение «делать базар», за «шопнуть» помолчу. Сашка, не без помощи своего кореша Стетюченко, лишний раз доказал, что он таки сын своего папы, известного одесского хохмача Сереги Осташко. Так что пацаны запросто поставили на уши почтеннейшую публику, написав в том числе: мол, в Одессе говорят «где ты идешь?» (where do going?) только потому, что у украинцев есть манечка не закудыкивать себе дорогу. Или Стетюченко и Осташко не знают, что характерное для Одессы построение фразы — винительный падеж плюс инфинитив — являются нормами не только идиш, но и почти всех европейских языков? Я вас прошу.

Ведь совсем не случайно И. Ратушинская написала в предисловии к их «Самоучителю полуживого одесского языка»: «Кстати, в Одессе обожают розыгрыши и мистификации. Так что читателю следует учесть: составители самоучителя — коренные одесситы. Почти все, кого они цитируют — тоже. Автор предисловия — и то оттуда же». Я себе думаю, или кто-то обратил внимание на стеб Ратушинской даже в таком контексте? Ведь «розыгрыш» — стопроцентный синоним «мистификации».

«Но послушайте Бабеля, который для одесского языка все равно, что Пушкин для русского: «Беня говорил мало, но он говорил смачно». И все-таки хотелось бы не потерять эту смачность, благодаря которой каждый одессит, независимо от возраста, чувствует себя «от двух до пяти», — написали в свое время Стетюченко и Осташко. Эти же слова вы можете прочесть в упомянутом выше «Одесском языке» как авторский текст великого знатока темы Аерова, почти целиком и полностью передравшего не только тексты авторов «Самоучителя», но и не поленившегося трудолюбиво обокрасть Ратушинскую.

«…«одессиш» отличается и образованием особенных степеней прилагательных. Если подумать, конечно…Соломон же плакал все громчее и громчее», — писали Стетюченко и Осташко. Однако думать — это же не по части ни мудозвончика Аерова, ни редакции журнала «Мигдаль», опубликовавшего его ворованный опус. А потому Соломон плакал громчее и громчее не только в с понтом аеровском «Одесском языке», но и в опять-таки его статье-копирке слямзенного «Одесского языка» уже под названием «История евреев в городском фольклоре» в том же «Мигдале». «Одесский язык отличается и образованием особенных степеней прилагательных: «Соломон же плакал все громчее и громчее».

Пока ципер Аеров не выдал тексты Стетюченко и Осташко в качестве своей очередной статьи типа «Одесидиш и Соломон громчее», я решил внести свою лепту в городской фольклор к вящей радости «Мигдаля» и прочих просветительских «Ор Самеахов». Имею вам сказать, как сейчас видел смотреть: малютка Соломон прямо-таки исделал геволт на руках своей момалы Кетры. «Ша, Соломончик, — успокаивала его Кетра, прижимая дитё до свой любвеобильный грудь без холяв, — я еще видеть тебе идти по небу с алмазах. Ой, вэй, твой единоутробный тотэ Пиня таки жалко не имел дожить…Будешь иметь с ихес нести своя тухес прямо в нахес». Но Соломон плакал все громчее и громчее.

«Делай мине ша, скотина! Спрачь зуби, паркэт пошкрабаешь!» — ласковым голосом сказала момалэ, засовывая бейму Соломона мит его вопель-сопель на трехспальную софочка. Соломон плакал звончее, громчее и горьчее, когда Кетра написать дядя Гершу: «Ты пишешь, чтоб Грейга послать со флотом, — я его пошлю, но громчее ли было имя…». За окно, как поц, стоять 1771 год; наш Одесса была появиться через 23 года. Я имею вам сказать: такой самый цимес момалэ надо было мастырить кошерный памятник за ее жизнь. Но это случилось таки да позжее. Чимчикуйте своими ногами видеть шнифтом чисто одесскую брозовый момала Кетра с тем письмом в рука среди площадь. А под ногой момалы вместе с остальная хевра стоит тот самый дядя Герш дер Потемкман-Тавриберг с хухем вид на хамуре при длинная швайка на боке.

Соломоновские громчейные стенания, благодаря которым «одесский язык пошел куда дальше русского в образовании степеней прилагательных», докатились аж до М. Хераскова, тут же создавшего свой «Чесмесский бой» (именно Чесмесский, а не Чесменский): «И слава россиян, гремящая в Морее, чем дольше свет стоит промчится тем громчее….». Соломон же рыдал все громчее и громчее, да так, что Ф. Глинка, опороченный самим Пушкиным, написал в «Смерти Фигнера» в 1826 году: «Что зашумел громчее лес? Еще звончей и ближе топот. Берут французы перевес». А еще до того однокашник Пушкина антон не Аеров, а с большой буквы, в смысле Дельвиг, написал: «Стучите чашами громчей». В 1932 году соломоновское «громчее» попало в ухо Леониду Соболеву, и в результате это слово было употреблено в романе «Капитальный ремонт», а уже в 21 веке Владимир Огнев, написавший «Время и мы» и Елизавета Дворецкая в «Колодце старого волхва»… В общем, по сию пору обильно плачет Соломон, согласно нормам исключительно одесского языка. А как же иначе, за какой одесский язык вообще может идти речь, если продолжительность его жизни определяют исключительно произведения Крошки Цахеса Бабеля и геволты его идолопоклонников?

Или Бабель знал крылатую фразу «Поц аид хуже фашиста», а также «Поц, мама дома?», которыми по праву можно охарактеризовать как голубого гоныфа Аерова, так и редколлегию «Мигдаля»? Но что прикажете делать, если у каждого Додика своя методика, а у каждого Абрама своя программа и каждый Иван имеет свой план? Совершенно разные люди, находящиеся друг от друга за тысячи километров, пишут, как под одну копирку.

Это «Но послушайте Бабеля, который для одесского…как Пушкин для русского…Беня говорил смачно…от двух до пяти…» растащено по всей планете добровольными гробокопателями одесского языка, дружно исполняющими плач Израиля. В том числе, из общества русской культуры «Дозор». Дальше всех пошел журнал «Флорида»: «…читайте нашего великого земляка Исаака Бабеля, который для одесского языка является тем же, как стал для русского Александр Пушкин». Опять Беня говорил мало, но смачно, и снова «от двух до пяти». Но здесь после «от двух до пяти» идет продолжение: «Я же просто приведу несколько примеров нашего все еще живого языка: «Кручок универсальный, на любую рыбу. Попробуйте, зацепистость прямо, как у хуны с-под «Лондонской». Рыба ищет, где глубже, а человек — ше плохо лежит. У нас, между прочим, есть министерство культуры, но от этого еще никто не умер».

Прямо-таки обидно делается. Хоть бы нашелся среди шмаровозов, распространяющих за меня неправильные сплетни, очередной поцык, который бы написал, что моя настоящая фамилия Бабель. И в качестве доказательства привел процитированные выше строки. А то, понимаете, один импортный деятель аж два года назад выдал крамолу: «…бродить по Одессе, читая Смирнова, это реальный кайф», а я за это по сию пору отчего-то не получил по голове.

В прошлом году некий российский музыкант после визита в Город на фестиваль типа «Бабель-швабель клизмер-шмизмер номер раз» написал мемуары с фразами: «подвалили к нам три мента, стали крутить мне мудебейцалы на тему ходьбы по газонам», «пошла драка на сраку», «дать пачек и уставить шнифт на тухес», «сделал беременную голову», «как Гитлеру война», «чтоб они заработали лимон и отнесли его врачам». Не иначе Бабеля перечитался, ибо одесский язык заимел вид кадухиса на живот почти сто лет назад. Предвидя грядущие обвинения за словосочетание «Бабель-швабель», переадресовываю их бывшему директору Одесского литературного музея Виктору Кострову, именовавшего во всеуслышание Бабеля только так и не иначе. И вы думаете, что кто-то из великих бабелелюбов после этого сказал Кострову ну хотя бы: «Бенц, замолчи свой рот!»? Держите карман на всю ширину собственной наивности: это же вам не слагать легенды за гибель одесского языка и Крошку Цахеса Бабеля, это же таки могло вылезти даже не боком, а раком.

Как бы то ни было вчера, сегодня протухшая кость аеровского мамонта явно пришлась по вкусу очередному вольтерчику: «Погубителем же «живого одесского языка» стал возросший уровень образованности. Люди стали говорить правильнее, а «одесский язык» к такому повороту никак не был готов, ибо его существенную часть составляли как раз неграмотные с точки зрения классического русского языка выражения». Ну как тут не вспомнить негодование редактора В. Хаита и российского ученого-лингвиста В. Долопчева, который сто с гаком лет назад возмущался: неграмотные одесситы говорят и пишут «негритенок», хотя нормой русского языка является «негренок»?

Выражаясь «классически одесским» и «классически бабелевским» «я имею вам сказать»… Эти строки «человека, думавшего на идиш и говорившего по-русски» я выудил, в частности, из статьи «Я имею вам сказать», опубликованной журналом «Мигдаль». Имею представить, как святитель Феофан Затворник, созидая до рождения Бабеля трактат «Три слова о несении креста», думал исключительно на своем родимом идише, а потому и писал: «Больше не имею вам сказать ничего о сем».

Из-за регулярных хлопаний в ладоши всяких-разных убоищ не только местечкового пошиба, пишущих на уровне «мы, евреи, молодцы, у нас обрезаны концы», российские национал-идиоты именуют в своих пидорасивных статейках мой родной язык «жидо-одесским жаргоном» и «лагерным ивритом». Тем более что один конченый привел в качестве примера типично еврейской фразы: «Ой, это таки да что-то особенного», являющейся смесью, где использованы нормы украинского, польского и русского языков.

На самом деле, среди множества слов одесского языка, выражения, созданные на основе идиш занимают вовсе не главенствующее место. Их не более сотни. Просто все эти тухесы-нахесы не слишком привычны для уха иногородних, в отличие от «прута» в его отнюдь не болгарско-одесском значении или «бакалеи» (турецким словом «бакал» в Одессе издавна именовали торговца съестным). К тому же к словам идишистского происхождения нередко причисляются выражения, образованные в Городе на основе других языков. Еврейское «халяв» и украинская «холява» имеют совершенно разный смысл, а словом «халястра» изначально пользовались исключительно поляки одесского происхождения. Что тогда говорить о множестве слов, родившихся непосредственно в Одессе, вроде «шарпальщика»: мародер; квартирьер или давно попавшего в русский язык «пижона» далеко не в его франкоязычном значении. А ведь не в последнюю очередь из-за «пижона» было образовано одесское слово «пицуня», то есть «голубь».

Так может уже достаточно этого набрыдшего «думал на идиш», ибо после очередного прочтения «от двух до пяти» так и тянет на классику: «Абрам, одно из пяти: или закрой рот, или четыре раза получишь по морде».

Как только речь заходит о ныне активно продолжающем развиваться одесском языке, тут же, словно из засаленных рукавов многократно битого подсвечником шулера, появляется крохотный фельетон Дорошевича «Лекция за одесский язык», написанный в девятнадцатом веке и затертый до дыр от частого употребления тонюсенький сборничек «Одесских рассказов» Бабеля почти столетней давности. За какой одесский язык вообще может идти речь, если в Городе перевелись люди, думавшие на идиш, но говорившие по-русски? Хоть бы кто хоть раз пролил крокодилову слезу по поводу отсутствия людей, думавших на греческом, французском, немецком, английском языках, и чей вклад в становление и развитие одесского языка был никак не меньше еврейского. Глупо было бы не отдать приоритет одесситам еврейского происхождения, если бы речь шла о литературе и музыке, но язык? Кстати, первым языком межнационального общения в Одессе был итальянский, первая газета в Городе издавалась на французском языке, а украинскому языку одесский язык обязан куда больше, чем идишу.

Прожив всю жизнь в Одессе, мне так и не посчастливилось увидеть хоть одного индивидуума, думавшего на идиш и говорившего по-русски. Единственный человек, которого можно заподозрить в том, что он думает на идиш, а говорит на русском, это явно всем известный Виктор Черномырдин, регулярно выдающий фразы типа «Лучше водки хуже нет».

Я вырос в типичном одесском дворе, с его многочисленными Хаймовичами и Рабиновичами, но самый пожилой из них на идиш явно не думал. Потому что все они были коренными одесситами, кровью и плотью Города. Характерные для нашего случая фразы: «видела тебе идти» или «била вчера на толчок», я слышал только от мадам Бирюк. Но она не еврейка, а болгарка. И знаменитый одесский акцент, это не только акцент с которым говорил солнечный пацан Моня Шварцман, но и другой мой сосед Саня Шевченко, а также мой кореш Жорик Думченко, уходивший своими корнями в Запорожскую Сечь. И когда президент Ющенко, который только и может разводить пчел на мед, выдал рекламу: «Думай по-украински!», Жорик сказал с чисто одесским акцентом: «Как раз тот случай, пасэчник. Не бери меня на свой хап-геволт». Прошу заметить, что Жорик не именовал презика «пчеловодом», и даже не выдал крылатую фразу якобы давно погибшего одесского языка «Погнал пчел на Одессу».

Или вам интересно, отчего у нарисованного в моем воображении халамидника, прижавшегося тухесом к стене перелицованной в областной архив синагоги, имеется свинорез и шпаер? Да потому что малограмотные кликуши с учеными степенями неоднократно ставили знак равенства между одесским языком и блатным жаргоном. Абсурдность их измышлений наглядно доказывают мои книжечки «Одесский язык» и «Одесса таки ботает». Потому приведу всего пару примеров, которые не вошли в них.

В свое время мне, малограмотному, давали сильного джосу интеллигентные дамочки-редактрисы за пропаганду блатного жаргона и чудовищно-неправильное использование русскоязычных выражений. Типа «…позырим Черного моря, это что-то особенного». Я даже не пытался оправдываться, ибо подлинно одесскому языку в те времена еще не было доступа не то, что на книжные страницы, а на газетные полосы. А неправильному употреблению столь любимого одесситами родительного падежа и блатному слову «позырим» меня обучил один по сию пору скрывающий свое настоящее имя явно отпетый уголовник, писавший не только «…да позърим синяго Дону», но и «Поостри сердца своего мужеством» в «Слове о полку Игореве».

С другой стороны есть такая давняя российская лингвистическая традиция: объявить какое-то слово одесского языка блатным, а спустя десятилетия начать активно использовать его в качестве литературной нормы русского языка, не позабыв бережно занести в словарь, дабы ни одно слово великого и могучего языка не пропало для грядущих поколений. Более сотни лет россияне причисляли наш родной «бан» к воровскому жаргону, а как узнали, что такое автобан и с чем его едят, тут же в натуре прекратили стращать им законопослушное население. Вот это самое, по сию пору причисляемое к блатному жаргону выражение «в натуре», еще сотню лет назад соответствовало весьма распространенному тогда в русской литературе слову «натурально», то есть «действительно»; «без обмана». А одесситы, как во многих иных подобных случаях, употребляли прямой перевод с французского языка «par nature» еще до того, как создали его одесскоязычный синоним «кроме шуток».

Если дать себе труд немного подумать, то образ того блатного халамидника, созданный разношерстным хором, исполняющим плач Израиля над совершенно пустой могилой одесского языка, рассыплется и сгинет. А если при этом еще и читать не только многочисленные некрологи по поводу одесского языка, скончавшегося одновременно с Крошкой Цахесом Бабелем, но и произведения современных литераторов, то можно легко прийти к крамольной мысли: как это одесситы, не то, что, не читая Бабеля, но, даже не зная о его существовании, сумели сохранить настоящий одесский язык, а не его эстрадную подделку?

«Общеизвестно, что писатель в Одессе есть лишь один, хотя живет он вовсе не в этом городе», — писала ученый секретарь Одесского Литературного музея Лена Каракина. Ее «общеизвестно» меня в Одессе держит. Я полюбопытствовал, кого именно мадам Каракин имеет в виду — Аркадия Львова, Макса Фрая, Григория Остера, Льва Вершинина, Юрия Михайлика, Анатолия Гланца? Лена предельно честно ответила, что она имела в виду Михаила Жванецкого, ибо она не то, что не читала многих иных современников введенного в ранг живого божества Михмиха, к которому снисходительна любая мелиха, но даже не знает об их существовании.

Вот вам и ответ на вопрос, отчего идет столь массированная пропаганда по поводу одесского языка, кадухнувшегося в Городе то ли в начале прошлого века, то ли сразу же после переезда на Брайтон людей, якобы думавших на идиш, но говоривших по-русски. Причин этому масса: одним сильно страшно требовать с мелихи выполнения положений некоей давно завизированной европейской хартии, другим сильно штефкать хочется, причем без риска расплатиться даже за скудную хавку серкуп яйцом, третьим весьма выгодно ограничиться образом Крошки Цахеса Бабеля, лишь бы десятилетиями паразитировать исключительно на нем. И в ранг наследника Бабеля великий сцатирик Жванецкий введен далеко не случайно: ведь даже сама природа позаботилась о том, чтобы облегчить грядущую работу очередных поколений доморощенных Розебельвердочек.

«Большая одесская литература, по сути, умерла вместе со своими корифеями, не оставив наследников. Традиция прервалась, чтобы вдруг воскреснуть почти век спустя в творчестве нашего современника», — пишет по поводу одного из родившихся в Одессе писателей россиянин Олег Гальченко. Зуб даю на холодец, что в Одесском литературном музее за этого писателя даже не слышали. И совсем не случайно о ныне здравствующих наследниках южнорусской школы одесского производства пишут доктора филологических наук И. Черный, В. Сердюченко и другие. Пишут в Москве, в Париже, в Нью-Йорке и даже в Львове, но только не в Одессе, язык которой якобы давно ушел в небытие.

Десятилетие за десятилетием, как только речь заходит об одесской литературе, тут же следует набор всем известных имен писателей первой половины прошлого века. Мне ни разу не приходилось слышать, чтобы кто-то из местных литературоведов, краеведов или журналистов хотя бы упомянул, например, Сергея Снегова, изгнанного с работы и уехавшего из родной Одессы, когда ему было за тридцать. А ведь Снегов написал немало книг, среди которых и первый в СССР бестселлер о «звездных войнах» — «Люди как боги». Он был настоящим одесситом, которого не смогли сломить ни Лубянка, где он в 1937 году ушел в глухой отказ, ни лагеря, ни запрет заниматься научной деятельностью, ни дамоклов меч «черных списков», куда Снегов угодил после публикации повести «Иди до конца». И он шел до конца, даже когда отказывался подписывать письма, осуждающие Пастернака и прочих дисседентов в обмен на мелихину индульгенцию. А зачем Городу чистокровный одессит Снегов, если ныне можно продолжать копошиться на Бабеле, а со временем, с младых ногтей и до пенсии, слагать саги об изумительном юморе и одесском языке, запечатленном на страницах аж нескольких книг преемника нашего Крошки, дай ему Бог до сто двадцать, в том числе — верхнего давления.

Что нес народный артист Жванецкий по поводу скончавшегося одесского языка имени Шолом-Алейхема, вы уже знаете. Зато Роман Карцев не устает утверждать, что его кореш пишет самым настоящим одесским языком. Если бы это было действительно так, то, к примеру, спектакль Карцева назывался бы не «Престарелый сорванец», а «Шкодник сыпется песок». Только вот одесский язык в сочетании с подлинно одесским юмором, как уже было сказано, не предназначен для продажи, тем более в сочетании с микрофоном на просторах российского телевидения с его «кривыми зеркалами», которые с юмористических позиций Города можно расценивать исключительно в качестве «дебил-шоу».

В прошлом году давал интервью эстонским журналистам. У них там есть манечка: в том случае, когда, к примеру, человек с телеэкрана говорит на русском языке, по его кендюху должны ползти субтитры на эстонском. После записи интервью хозяйка телеканала схватилась за голову: «Боже, кто переведет все это на русский язык, чтобы мы смогли потом перевести на эстонский?».

А кто переведет с одесского языка на русский язык выражение «народный артист»? Российский журнал «Гастроном» публикует статью Влада Васюхина «Одесса-мама накрывает стол»: «Еще Жванецкий заметил, что про Одессу надо не читать, а слушать: «В оттиснутом виде она, как медовый абрикос, расплющенный на мостовой, как красивая женщина, дрожащая студнем на верхней полке поезда… Жуют здесь все и всегда — семечки, креветки…».

И это речь одессита, призывающего слушать Город? Да это же слова явного наследника Крошки Цахеса Бабеля с его в кавычках одесскоязычными красивостями типа: «…медовый абрикос, расплющенный на мостовой» или «…женщина, дрожащая студнем на верхней полке поезда». Ни один одессит по сию пору не именует рачки «креветками», холодец «студнем», а «семечками», в отличие от «семачки», у нас называется «дело, с которым крайне легко справиться». Но если сильно захочется употребить семачку во множественном числе, нет проблем — семки. Тот еще фрукт из Одессы Жванецкий, если он, в отличие от жидкого, забыл за аберкосу с прочей фруктой.

Вчера, наводя марафет в кабинете, надыбал нарды, в которые не катал четверть века. Взял в руку зары, и они покатились по лакированной черной доске с изображенными на ней ярко-красными телескопами. «Куш три», — произнес я вслух, увидев выпавшие тройки, и тут же поймал себя на мысли: прошло четверть века, как я не употреблял слово «куш» в значении «дубль», к тому же мне даже не пришло в голову именовать зары «костями» или «игральными кубиками». Вот вам и иллюстрация старинного, но живого по сию пору выражения «В нем живет Одесса».

Писательница Мария Галина активно позиционирует себя в Москве в качестве одесситки, хотя на самом деле является самой настоящей жлобехой. Она, подобно Жванецкому, именует одесский язык «неправильным», витийствуя: «На деле ничто так не развращает творцов и потребителей одесского мифа, как этот чудовищный, пошлый и жлобский его продукт. Живой на уровне устной речи, анекдота, народного творчества, он, будучи растиражированным, тут же превращается в нечто пластиковое, ширпотребовское и неприличное». Но что, кроме анализов можно взять с мадам Галиной, если она, родившись в России, попала в Москву из Киева транзитом через Одессу? Так что простим ей слова о творениях отцов-основателей неведомой мадам Галиной подлинно одесской литературной школы, которые эта кугутка именует чудовищным, пошлым и жлобским продуктом. В связи с ее изречениями за пластиковый неприличный ширпотреб, вспоминается старый одесский анекдот со словами: «Зачем мне ехать смотреть на оту Джаконду ув Лувре, если я ее уже видал на кухне Рабиновича?». Для мадам Галиной пластиком является настоящий одесский язык, а подлинником — та резиновая лапша, которая вешается в Москве на уши россиян под видом родной речи одесситов.

Пока мадам Галина, изгаляясь над моим Городом, стрижет купоны от своего одесского периода жизни, микрофонный писатель Жванецкий уже опроверг сам себя, внеся достойный вклад и без него раздутый некролог по поводу гибели одесского языка. Если когда-то он пропагандировал, что Одессу нужно слушать, то затем присоединился к стонущей шмоковской когорте: «Сейчас там слышать нечего. Я поддерживаю искусственно Одессу, то есть придумываю ее».

И вот эта придумка-ширпортреб, созданная по законам шоу-бизнеса, выдается в качестве Одессы, которая, еще сильнее, чем инвалид — в костылях, якобы нуждается в поддержке российского писателя и народного артиста Жванецкого, известного своими сцатирическими высказываниями в адрес Лужкова и Путина. На самом деле Жванецкий всегда слушал и слушает не Одессу, а Москву. Очень внимательно. Подлинные одесситы никогда никого не слушали. Ни Петербург, ни Москву, точно так, как теперь не слушаем Киев. Ведь Одессу нужно слушать сердцем, а не желудком.

— Рабинович, президент Ющенко сказал, что он не отказывается от прежнего политического курса и стратегических отношений с Россией.

— И сколько ему надо для этого курса стратегических бомбардировщиков?

Да придворный клоун Жванецкий скорее захомячит микрофон без соли, чем осмелится создавать хохмы на таком высочайшем, естественно, не литературном, уровне. Настоящие одесситы, среди которых нет места трусам и лжецам, пусть они сто раз коренные, не придумывают свою Одессу, а живут в ней. Пусть даже обретение Украиной независимости чересчур плодотворно сказалось на жизни Города: ушла в небытие крупнейшая в мире судоходная компания ЧМП, ее судьбу разделила вторая по величине в СССР Одесская киностудия, уничтожен Международный кинофестиваль «Золотой Дюк». Международная книжная ярмарка «Зеленая волна» уже принесена в жертву новоявленной аналогичной ярмарке в Львове, в этот же город перетащили легендарный Одесский институт сухопутных войск. И если б вуйки с полонины могли вырыть Оперный театр, чтобы перенести его во Львов, они бы это тоже сделали. Но единственное, чего не никогда не смогут сделать черти с хуторянским кругозором, так это заставить одесситов нагнуть головы.

В сложившей ситуации родной язык города-планеты, нашей Одессы-мамы, стал последним рубежом обороны Города-Героя от инопланетного нашествия, мечтающего превратить Одессу в пригород Большой Булдынки. За всю историю человечества, ему лишь однажды удалось воздвигнуть Вавилонскую башню. Ее всем миром дружно строили итальянцы и швейцарцы, русские и поляки, украинцы и евреи, немцы и французы, турки и болгары, греки и албанцы, азербайджанцы и армяне — несть им числа. И имя той поныне стоящей башни — Одесский язык. Как завещано предками, представители титульной одесской нации будут защищать ее до последнего вздоха, ибо функции белого флага у них выполняет неизвестный в сухопутных краях стяг «Погибаю, но не сдаюсь».

Одесский язык породила невиданная до той поры Россией степень свободы не верноподданных, но граждан, настоящих европейцев, живших в Городе, окруженном частоколом крепостнической империи. Совершенно не напрасно, загремевшая в застенки КГБ за свои убеждения и отмотавшая срок, поэт и писатель Ирина Ратушинская еще в прошлом веке говорила о неизбежном поражении всех режимов и правительств, пытающихся бороться «с этими «одесскими штучками». Кто до сих пор не понял, что это процесс не то, чтобы бесконечный, но как минимум — до конца света, тот пускай ест побольше фосфору». И пусть у очередного непонятливого светящаяся от переизбытка употребленного фосфора хамура станет еще страшнее, чем даже у собаки Баскервилей с ее тоже флуоресцентным сурлом, он нас все равно ничем не удивит.

Почти молчу за то, что, благодаря одесскому языку, у одесситов донельзя своеобразный образ мышления. Во время кризиса телеканал «Айситиви» сообщает: «Президент провел урок голодомора в школе». Когда не было кризисов, в школах проводили уроки мужества, а сейчас прямо-таки «75-летию голодомора — достойную встречу!». И если Ющенко только спит и видит одесситов, разговаривающих на его родном языке, даю так называемому гаранту весьма дельный, проверенный самим временем совет. Пусть издаст Указ, запрещающий украинский язык в Одессе. Будьте уверены, одесситы, чей дух противоречия рождается за минуту до них самих, завтра же перейдут на украинский. Ведь именно в нашем Городе, несмотря на старания валуевских дебилов и в пику им, создавался первый словарь украинского языка.

Написал все это исключительно по меркантильным соображениям: сильно рассчитываю, что сам пан президент Ющенко наградит меня Шевченковской премией, а городской голова Одессы Гурвиц, состоящий в одной партии с фармазоном Ющенко и орденоносцем бабой Параской, подарит мне шмат земли размером больше жябячего скока на побережье и назовет моим именем бульвар за одесскоязычной Долинкой имени народного артиста Украины и заслуженного артиста России Жванецкого.

Так что не удивляйтесь за поныне таки да хорошо живой одесский язык. Было бы удивительно, если бы в Одессе, этом вечном государстве в государстве, не появился бы свой собственный язык. Да только ли язык? Найдите аналог: киевский анекдот, вологодский юмор, карагандинская присказка, секреты тамбовской кухни, ленинградские штучки, чистокровный бакинец, ростовские песни, типичный владимирец, тверская литература, главный герой иркутских анекдотов, как говорят в Нижнем Новгороде, новосибирская школа живописи, минский фольклор, воронежская поговорка, днепропетровский колорит, ашхабадский характер, кишиневский менталитет, лицо тбилисской национальности…

И если кто-то полагает, что «одессит — это национальность» не более чем шутка со столетним рабочим стажем, то получите вывод человека, побывавшего в Городе в 2008 году: «Все одесситы, с которыми мы общались, от школьников до профессоров, уверены, что одессит — это национальность», — пишет Карин Вартер, руководитель центра «Европеум».

Так что родной язык одесситов не ушел в небытие, как и литература великого Города, несмотря на старания зодчих образа Крошки Цахеса Бабеля. Современная литература Столицы Мира создается на всех континентах. Я едва успеваю читать насыщенную якобы давно сгинувшим одесским языком прозу; недавно вместе с пронзительно-ностальгическим романом «Двенадцать писем другу» открыл для себя писателя Виктора Бердника. Оказывается, мы ходили по одним улицам, употребляли одинаковые смачные одессизмы, имели общих знакомых, но ни разу не пересеклись. Одесский язык живет и в произведениях американца Александра Борисова, сына врага народа, выселенного из Одессы в Норильск. Когда читаешь его рассказ «Париж стоит мессы» или «Гюир» Михаила Салиты, лишний раз убеждаешься, что одесская память неистребима.

Многие современные одесские литераторы по нескольким причинам сознательно уходят от использования родного языка. А это им все равно не удается. Давно эмигрировавший в Америку Люсьен Дульфан теперь пишет не только картины, но и прозу. И вот что он поведал в интервью «Пером и кистью»: «Я думаю, что пора уже вернуться к нормальному языку — Бунина, Катаева… Хватит этих жаргонных одессизмов». Еще пара предложений и Дульфан выдает: «…не сотрудничал ни с советской мелихой, ни с немцами». Насчет Катаева, с его вошами-аберкосами-фатерами, скромно промолчу. Вот вам и язык Бунина — «мелиха». В русском языке не найдется синонима этому слову, не просто означающему — власть, система, государство, но и одновременно вызывающего чувство брезгливости, презрения и ощущения собственной беспомощности перед машиной, которая считает тебя не более чем одним из миллионов принадлежащих ей винтиков.

По поводу отказа от жаргонизмов задумывается не только Дульфан, но и, на мой взгляд, лучший современный писатель Одессы Александр Дорошенко, сохранивший верность Городу. На великолепном русском литературном языке он недавно говорил по телевидению о необходимости сохранения российской культуры речи. Но стоило только профессору Дорошенко поведать о том, что его приятель занят чтением не серьезных книг, а дамских романов, то Саша слегка возбужденно стал выдавать: «Парень, ты приплыл. Ничего, кроме этого повидла, ты читать уже не будешь». Как издавна говорят в Одессе, капец, приплыли, всю ночь гребли, а лодку отвязать забыли. Мог бы и вместо «повидла» сказать «мазута», в одесском языке это синонимы. Да, одессита вытравить из себя невозможно. «Хорошмок», — говорит мне помешанная на русской культуре автор многочисленных телевизионных культурологических программ Наталья Смирнова, попутно одергивая внучку: «Что ты мне фальцманируешь?».

Писатель и корреспондент «Нового Русского Слова» Дима Ярмолинец выдал новый роман. «Свинцовый дирижабль «Иерихон 86–89», этакое время напрасных одесских ожиданий времен перестройки, с легко узнаваемыми прообразами литературных героев. А потому Дима запросто употребляет слова и фразеологизмы их родного языка: «прошмандовки», «трендель», «порви очко на фашистский знак», «поц», «сходняк» и даже «ебаный самопальщик», то бишь «гнусный производитель подделок».

Очередной рассказ Михаила Эненштейна, написанный в Германии называется «Супник» отнюдь не в русскоязычном значении. Я себе думаю, или он честно не признавался: «Я родился, вырос, учился и работал на Молдаванке, в старых домах, в одесских двориках, где складывалось своеобразное человеческое отношение, быт и язык старой Одессы».

Некогда блиставший на одесском небосклоне в числе звезд не последней величины и давно забытый в Городе писатель и журналист Владик Кигель издал книгу «Вест-Голливудские хроники», словно вернувшую меня в коммунальное детство: «4 выключателя в коридоре, 4 куска мыла в общей, с вечно разбитыми стеклами ванной, 4 «досточки» на гвоздиках в туалете…». Очередная книга Бориса Рубенчика, чьими произведениями я еще зачитывался в молодости, пока ждет своей очереди. Равно как и новые книги Григория Фукса «Чужие годы» и «Корона для звездочета».

Написанный более четверти века назад учителем русского языка и литературы Ефимом Ярошевским «Провинциальный роман-с», по словам критики «вызвал неподдельный интерес в кругах не только одесской, но и российской интеллигенции» уже в наши дни. Получите в исполнении Ярошевского язык одесской фрондирующей интеллигенции тридцатилетней давности: «себя имеет», «ингермончик», «буц», «зафигачат», «семитать», «шизаюсь», «поц», «вус посмотреть», «слиняю», «амбал», «без звезды в голове», «аристокроц», «байда», «сугроб встречает у ворот мадамской свежей ягодицей». «Бенемунис, Аркаша, ты меня обижаешь…эти ребята меня не харят», — держит речь в романе Ярошевского тот самый Дульфан, что ныне с «мелихой» на устах призывает отказаться от использования одессизмов в литературных произведениях.

В том, что одесский язык давно сгинул, можно убедиться лишний раз, прочитав выпущенную в 2006 году одесским издательством «Оптимум» книгу ныне канадского пенсионера Михаила Чабана: «ихние», «я дико извиняюсь», «кругом-бегом», «инвалид пятой графы», «тетя Мотя-обормотя», «Мишка режет кабана», «оторви да выбрось», «Дыня-церабкоп», «мазу тянуть» и даже «бой-баба» в одесском смысле слова, но не по отношению к литературным героиням Эллочке Тухес или Жанночке Лушпайкиной. А Циля-бомбовоз это вам не Сева-белбес.

Ну, кто кроме одессита сумеет понять автора целиком и полностью? Ведь, к примеру, «лушпайка» — кожура, а «белбес» — это вовсе не искаженное русское слово «балбес», а одессифицированное турецкое слово, означающее «высокий, физически крепкий и неуклюжий человек». Помню, как в первом классе мы не без веских оснований дразнили Вовку Гинжула «Белбас-келбас». «Келбас» — так коренные одесситы по сию пору называют исключительно сырокопченую колбасу, в отличие от «мокрой колбасы» (в русском языке — вареной; за легендарную трамвайную колбасу нет речи). А что была та колбаса неповоротливому амбалу Гинжулу, который в семилетнем возрасте шантажировал бабушку после завтрака: «Давай сюда еще банку сметаны, а то школу проказеню»? Так, пара пустяков во время каждой перемены.

Как бы между прочим, автор книги, со всеми этими «один с кирпичом, а двое с носилками» и прочими «бейсментами», Михаил Чабан — доктор наук. На обороте титула помещено предупреждение на английском языке, а затем: «Что в одесском переводе на русский язык означает: все авторские права принадлежат…если кто попытается стырить, то согласно международному авторскому праву…глаз на жопу натяну, мягко, но по-одесски выражаясь». Что я могу на такое сказать доктору наук Чабану, кроме крылатого: «Ты одессит, Мишка, а это значит!».

Мне делается хорошо смешно, когда читаю, что одесский язык уже невозможно услышать на улице. Мы десятилетиями живем бок о бок в миллионном городе, сосуществуя в тысячах исключительно параллельных миров. Круги общения пересекаются крайне редко. Семья, сослуживцы, родственники, соседи, друзья. Вместе с детсадовскими однокашниками их наберется максимум тысяча человек, включая случайных собеседников, которых с годами становится все меньше и меньше. Особенно для людей, давно и обильно пересевших с легендарных одесских трамваев на автомобили и мчащихся по замкнутому от посторонних кругу жизни. Потому я вам не скажу за всю Одессу, только за себя.

Вчера утром вывел на прогулку своего пса Яра, встретил соседа Алика с его догом Байроном. Представьте себе, на каком языке мы общались, если Алик Ген — потомок того самого легендарного одесского фабриканта Гена. Питбуль Грей туго натягивал поводок, пока его хозяин Гриня, с которым мы еще шпингалетами гоняли по княжескому хутору, рассказывал мне свежую отпадную хохму. Потом пообщался с профессором Дорошенко, выгуливавшего пуделя Деника перед работой. «Это атас», «кошерное сало», «полный капец», а также иные слова употреблял в разговоре со мной доктор наук Дорошенко, за «хуё-моё» и речи нет, это его любимое выражение. Расставшись с Дорошенко, приветствую Марго с ее Чипой. Марго, вкалывающая в издательстве отнюдь не подметайлом, а редактором, поведала, что у ее подруги растет «сильно цикавый ребенок», «мотопеды гоняют, как угорелые», а если она будет работать дома, то «сойдет на говно». И все это происходило на одном квартале, в течение сорока минут. Перед тем, как зайти домой, услышал слова приходившей мимо дамы весьма элегантного возраста, волочившей за руку капризничающего малыша: «Ты у меня сейчас по чумполу дождешься».

Оставив Яра дома, отправился за кормом для попугая Кокаина на Охотницкую. Именно так, в своем любимом женском роде, многие коренные одесситы именуют Староконку, то есть Староконный рынок. Миную привозный фонтан и сразу же останавливаюсь возле прилавка, заполненного клетками с разнокалиберными попугаями. Смотрю на них где-то полминуты, и тут начинается таки сцена у фонтана. Какой-то незнакомый мужик моего возраста отвлекает меня от процесса созерцания: «Ну что ты заставился? Давай ныряй в ширман, доставай шмеля». «А может я шмеля имею только лопатником?», — отвечаю, хохмы ради, и мы начинаем свистеть совсем не за попугаев. Мужик, торговец попугаями родом с Молдаванки, минут через пять прервал беседу: «Делаем ша, черти уже занялись цинкографией». Я повернул голову, возле нас стояло несколько приезжих с сильно раскрытыми ртами.

Купил корм, вернулся домой. Жена втолковывает сыну: «Надо мной воду никто варить не будет!». «Ты появился на свет, чтобы положить меня в гроб», — шучу я, лишь бы внести свою лепту в процесс воспитания давно подросшего поколения, и лишь затем замечаю жизненную двусмысленность фразы. Увидев пачку корма, Кокаин заорал нечеловеческим голосом: «Убиться веником! Цёмик, птичка мамина. Цём-цё-цём…». Несмотря на эти призывы, целоваться с Кокаином я не стал, а отправился в издательство «Оптимум» вместе с упавшим ко мне на хвост Яром.

На воротах дома, где расположено издательство, опубликовано мелом: «Туалет нет. Во двор для перекурить ис хот-догами не заходить». Не сомневаюсь, что автор сего объявления согласный рубать коклеты хоть из ложком, хоть из вилком, лишь бы да. Во время разговора с главным редактором «Оптимума» Сашей Таубеншлаком понял, что немножко ошибся: автор сего объявления — дама.

Сезон взрослой рыбалки и охоты таки не в зените. «Я не сильно поправился?» — спрашиваю у жены. «Не переживай: у тебя и морда не мордатая, и жопа не мордатая», — успокаивает она меня. Такое нарочно не придумывается, все это произносится на одном дыхании, доказывая тем самым, что пресловутая образность одесского мышления не утеряна. «Ты хоть слышала, что сказала?». «А что я такого сказала?». Я повторяю ее слова, и она смеется.

Потом смеялся я. Жена уже два раза говорила, что на дворе обратно пекло, а она абсолютно раздета. Пошли по этому поводу в какую-то пупер-лавку, но ее ничего не устраивает. «У вас есть хоть что-то классического размера 90-60-90?», — спрашивает жена. «А где вы видели людей с таким размером?» — любопытствует продавщица. «В зеркале». Продавщица отходит на пару метров, пристально смотрит на жену и говорит: «Таки да. Только у нас нет девочковых размеров». Мне гораздо легче, ибо из мальчуковых размеров давно вырос в талии.

Вечером звонит соседка мадам Нинка, дама более чем просто элегантного возраста. Докладывает: «Мне таки сделали ассенизацию, уже вонять не будет». Недавно мадам Нинка травила весьма распространенных в ее квартире домашних животных под названием «тараканы». Сегодня ей поменяли трубу в туалете, но мадам никогда не делала разницы между «ассенизацией» и «канализацией».

Я сажусь в кресло и с чувством глубочайшего удовлетворения читаю очередной плач Израиля о том, что в Одессе уже не осталось одесситов, а их легендарный язык давно пребывает в прошлом и живет лишь на страницах Крошки Цахеса Бабеля.


Похожие страницы:
Свежие страницы из раздела:
Предыдущие страницы из раздела:

Песни про Одессу

Песни про Одессу

Коллекция раритетных, колоритных и просто хороших песен про Одессу в исполнении одесситов и не только.

Отдых в Одессе

Отдых в Одессе

Одесские пляжи и курорты; детский и семейный отдых; рыбалка и зелёный туризм в Одессе.

2ГИС онлайн

Дубль Гис

Интерактивная карта Одессы. Справочник ДубльГис имеет удобный для просмотра интерфейс и поиск.

Одесский юмор

Одесский юмор

Одесские анекдоты истории и диалоги; замечательные миниатюры Михаила Жванецкого и неповторимые стихи Бориса Барского.