Валерий Смирнов - Как на Дерибасовской угол Ришельевской
— Мадам Пожарник, вы знаете знаменитого музыканта Лабудова?
— Ему бы лучше играть на кожаной флейте, — подтвердила догадку балабола Рая, — а с каких пор тебе интересуют стукачи?
— Мне бы просто хотелось знать, чего он боится еще больше, чем тех, кому грюкает.
— У меня такие расходы в последнее время, что даже ничего путного не лезет из мозгов, — огорченно призналась мадам Пожарник.
Акула вздохнул ей в такт и выразил свое соболезнование при помощи сторублевки.
— Кажется, начинаю что-то местами вспоминать за вашего приятеля, — оживилась Рая. — Но он до того интересный, что в голову лезет всякая мура.
— Сосредоточьтесь, мадам, — прошептал Акула, — потому что кроме еще одного стольника вам ничего не светит.
— Ну кто может взять лишнюю копейку с такого обходительного мальчика? — подвела итог переговоров мадам Пожарник и поведала балаболу страшную тайну о стукаче Лабудове.
А в это время флейтист уже ползал по своей коммунальной кухне, где под паутиной на потолке впритык друг к другу стояли три холодильника с висячими замками. Четвертый агрегат, принадлежавший самому Лабудову, нуждался в замке, как телеграфный столб в гинекологе. Потому что из всех видов продуктов в нем отлеживался пустой шкалик, который Лабудов собирался отнести в пункт стеклотары еще до того, как повстречался с Говнистым. У соседей Лабудова была хорошая привычка мгновенно залезать в комнаты, стоило только этому выдающемуся музыканту показать общему коридору свою персональную морду. Поэтому флейтист, ни разу не торопясь, достал из-за АГВ с собственноручно наклеенным предупреждением «Проверь тягу, сволочь!» огромную связку ключей и стал спокойно ковыряться в чужих замках, словно в собственной заднице. Но тут Лабудова постигло разочарование. Потому что замки открылись, а продуктов лежало, как сейчас на прилавках. Кто был в этом виноват, кроме стукача? Он же сам давно приучил соседей доверять свои замкам, как очередным обещаниям правительства. И теперь Лабудов размышлял: стоит ли кинуть ему прокисшую капусту Марии Ивановны в жидкий суп Николая Зигфридовича и добавить туда полузасохшей Наташкиной горчицы? Или смешать горчицу с капустой, а суп сожрать отдельно?
Когда его мысль заработала с наивысшей интенсивностью, в дверь раздался стук. Потому что звонок Лабудова скурвился еще в прошлом году, но вызвать мастера, содравшего в свое время с соседа два рубля за визит, музыканту не улыбалось, а самому подходить к проводке было страшно.
Лабудов с большой неохотой оторвал взгляд от кастрюли и, бросив в рот добрую жменю капусты, с сожалением пошкандыбал до дверей.
В коридор вошел человек в костюме с галстуком и до боли по всему телу знакомой прической. Сперва Лабудов решил, что кто-то в очередной раз хочет накостылять ему по рылу, но потом понял, что пронесет. Потому что незнакомец держал в руках аккуратный сверток и улыбался, как братский вьетнамский народ, наблюдающий за строительством коммунизма из-под пальмы.
— Вы Лабудов? — спросил хозяина комнаты человек, после того, как грудью завел Лабудова на одиннадцать метров его полезной площади.
