Греков Митрофан Борисович
АВТОБИОГРАФИЧЕСКИЙ ОЧЕРК
Родился я в 1882 году в хуторе Шарпаевка, Яновской волости, на Дону. Детство я провел в трудовой семье земледельцев. Мои детские впечатления были: сельский быт, степи, лошади, волы.
До 17 лет я не видел ни одной картины, кроме репродукций в журнале «Нива», но рисовал с детского возраста, конечно, от себя, потому что о рисовании с натуры я не имел представления. В семье у нас, кроме меня, никто этим не увлекался. Единственный мой руководитель, который может быть определил мой жанр, — мой дядя, крестьянин, брат моей матери. Он часто мне вырезал из дерева коней и быков чрезвычайно примитивно, даже без ног. Я помню, сознавал, что они мало походят на коней и быков, вспоминаю, что меня несколько смущала застывшая их форма.
В школьный период я встречался с другими любителями рисования, но их всегда было мало. В окружном училище (типа двухклассного), в станице Каменской я встретил двух, с которыми подружился. Один из них, некто Туроверов, был значительно старше меня, но его рисунки от себя казались мне наивными, мое умение рисовать от себя во мне ценили. С годами у меня развилась большая страсть к рисованию, что стало моим отдыхом. Я заводил тетрадки-альбомы и нарочно, чтобы было что рисовать, сочинял всякие путешествия и приключения и их иллюстрировал.
В 17 лет я поехал в Одессу в Художественное училище; где меня приняли во второй орнаментный класс. Здесь я впервые начал рисовать с натуры. Натурой были гипсовые орнаменты, казавшиеся мне очень скучиыми. Но сознавая, что иначе я не научусь писать таких картин, какие я видел в Одессе, и таких портретов и этюдов, какие рисовали старшие ученики школы, я со старанием принялся за это скучное дело. Пробовал иногда для себя нарисовать гипсовую фигуру, но видел, что у меня хуже выходит, чем у старших товарищей, и тогда я с новым усердием принимался за орнамент. Впоследствии у меня развилась любовь к рисованию с натуры. В школе эскизы были необязательны. Но преподаватели рекомендовали их делать и давать на просмотр. С эскизами у меня пошло лучше, — мне дали стипендию имени художника Судаковского. Потом у меня выправился рисунок с натуры, и я стал получать хорошие разряды, но живопись тела отставала, этюды же пейзажа и животных, меня выручали.
В 1903 году мне дали рекомендацию в Академию художеств, что означало поступление без экзамена.
Близкими мне товарищами в школе были Д. Бурлюк, И. Бродский, Д. Ласевский, Л. Орланд. Все они, кроме Бурлюка, были вместе со мной в Академии. В этот момент я любил из художников больше других Левитана, но также оставался мне дорогим Каразин, которого я знал по иллюстрациям с детства. Сейчас я к Левитану остываю, но Каразин близок моей душе и сейчас. Вообще в период окончания школы и первые годы пребывания в Академии я находился под большим влиянием художников из «Мира Искусства», а к концу Академии первое место у меня заняли Репин и Врубель.
В Академии, окончив классы, я поступил в мастерскую профессора-руководителя И. Е. Репина. В то время он жил в Куоккало, два раза в неделю приезжал в мастерскую. До начала занятий в мастерской в течение полутора или двух часов он вел, как называли мы тогда, «беседы» с учениками. На беседах затрагивались самые разнообразные темы об искусстве, обсуждались выставки, картины, художники. Илья Ефимович увлекался беседой, высказывался не только он, но и ученики. Разговоры были очень широки и отвлеченны и имели они смысл воспитательный, но не школьный. Теперь, когда я воспоминаю эти беседы и все преподавание и руководство в Академии, я нахожу, что настоящей школы там не было, что профессора нам давали не больше, чем дает нам обозрение их картин. Это не то,- школа должна быть другой, да и сам Йлъя Ефимович говорил, что «в Академии стены учат». Так оно и было! Нас учили стены.
Через полтора года моего пребывания у Ильи Ефимовича, он уходит совсем из Академии. Временно его мастерской руководит старик П. П. Чистяков, потом Савинский. Я решаю перейти к Рубо Францу Алексеевичу. Меня волновали его большие холсты, мастерство, движение, просторы, действие в его картинах. Особенно на меня произвела большое впечатление его панорама «Покорение Кавказа». Я хотел изучить у Рубо приемы овладения большими холстами.
В Академии я получил академическую стипендию. С 1907 года, будучи учеником, я начал участвовать на выставках. В Академии у меня также рисунок и эскиз шли впереди, за них я получал первые разряды, что давалось очень редко. Ежегодно в Академии был конкурс эскизов всех учащихся. На этих конкурсах я получал все премии и награды в течение своего пребывания в Академии; все премированные и нолучнвшие награды эскизы за много лет хранятся и до настоящего времени. В мастерской Франца Алексеевича Рубо я начал знакомиться с баталией и с панорамным искусством вместе с Авиловым и Добрыниным. Мы работали в качестве помощников Рубо по реставрации нанорамы «Покорение Кавказа», когда был заменен большой кусок в несколько десятков метров холста новым.
На весенней выставке я получил две премии имени худ. Куинджи, одну, будучи учеником, за картину «Степная речка весной», другую, по окончании Академии, за эпизод с натуры «Мастерская». На конкурс я вышел в невполне благоприятной обстановке. Вскоре Рубо уехал за Границу в Мюнхен писать панораму «Бородино». Мне пришлось писать первую большую картину без руководства, без помощи, а в этот момеит, после подготовки работы с натуры, ученик может многому научиться от опытного мастера, как овладеть холстом, какие могут быть этапы в процессе выполнения картины и др. В этой области опыт и преемствеиность у старых мастеров были колоссальные. Потом проходят годы и годы уходят на опыты и изыскания. Сколько ошибочных установок, неоправданных практикой, приходится переживать. В живописи технология сложнее чем в музыке, да и в музыке одного чувства недостаточно.
Против Рубо в Академии действовала часть профессоров, с целью удаления его из Академии, как не русского подданного, агитировали за Самокиша. Таким образом, я вышел на конкурс без профессора. На совете Рубо не было. Мне дали эвание, но имея все премирования в период пребывания в Академии, я все же заграничной командировкн не получил. Первый год по окончании мне приносит ряд успехов. Я получаю премию на весенней выставке. Советом Академии с выставки назначается на международную выставку в Мюнхен моя картина «На Выборгской стороне». Небольшая вещь также с выставки приобретается для Лондонского городского музея.
Однако, вскоре военная служба отняла у меня возможность заниматься живописью. После академической грамоты самостоятельная работа, совершенствование в жизни, на натуре, — все прекратилось на много лет.
С 1912 по 1913 год я отбываю воинскую повинность, а в 1914 году по первой мобилизации был призван нижним чином в действующую армию на германский фронт.
В годы гражданской войны я оставался у себя на родине, где разразились самые жестокие бои. Мне пришлось непосредственно наблюдать походы, движение войск. Бой меня захватывает грандиозностью движения, хочется писать по живым, свежим впечатлениям.
В ноябре 1920 г. добровольно вступил в Красную армию на кавалерийские Пензенские курсы и зачислен на должность руководителя кружка.
В 1920 году я встречаю вождей Первой конной армии, К. Е. Ворошилова и С. М. Буденного. Подаю записку с предложением оказать мне содействие в моем намерении писать на темы гражданской войны. Я присутствую на совещании о моем предложении. Помню дословно такой разговор: один из командиров говорит, что у нас армия без штанов, а мы будем картины писать, на это Климентий Ефимович ответил командиру: «Ты рассуждаешь неправильно, у нас должны быть и армия и искусство», и сам обещает привести мне краскн из Москвы.
Я начинаю писать, средств мало, краски плохи, на натуру нет денег, но мотивы тем так захватывающи, что пишу как умею, а с 1927 года условия понемногу улучшаются: можно иметь натуру, можно писать этюды. Я даже начинаю думать о написании диарамы, о давнейшей своей мечте, еще с академических времен.
Помню, когда в Петербурге была поставлена на Марсовом поле панорама Рубо «Оборона Севастополя», Павел Петрович Чистяков пришел в академическую мастерскую к Рубо в присутствии нас, учеников, Добрынина, Авилова и др., поздравил Ф. А. с успехом, одобрил его мастерство, восхищался панорамой и говорил, что это искусство большое, сильное и красивое; что это искусство будущего.
В 1929 году, к годовщине Первой конной армии, н написал, наконец, первую свою и первую советскую диараму в ЦДКА на тему «Захват Ростова». Художники и широкая общественность одобрили диараму, а Первая конная армия наградила меня именными золотыми часами.
У художника к этому времени было уже три больших картины - "Вступление в Новочеркасск полка имени Володарского", "Артиллерия на волах" и портрет Левандовского - помощника командующего войсками Северо-Кавказского военного округа.
В середине марта 1923 года все три полотна экспонировались на IV выставки АХРР (Ассоциация художников революционной России) в Москве, в Центральном доме Красной Армии. После закрытия выставки картины М. Грекова поступили в числе лучших батальных полотен во вновь организованный Музей Красной Армии.
